Книга Охота на лисицу, страница 34 – Ада Нэрис

— Ты понимаешь, что говоришь, дитя? — спросил старейшина, и в его голосе впервые появился какой-то оттенок, кроме холодности. Что-то вроде сожаления.

— Понимаю, — ответила Юки, и ее голос дрогнул. — Я понимаю, что обрекаю себя на вечное проклятие. Но отрицать это — значит осквернить то единственное чистое и настоящее, что было в моей жизни.

— Такова твоя воля, — произнес старейшина и откинулся на своем троне. — Мы выслушали обе стороны. Но слова — всего лишь слова. Они лгут. Они скрывают. Чтобы вынести приговор, мы должны узреть истину. Ту, что скрыта в ваших снах. В ваших воспоминаниях.

Он поднял руку, и его восемь теней-хвостов взметнулись за спиной, сливаясь в единую, огромную тень.

— Покажите нам. Покажите нам эту… «любовь».

Такэши почувствовал, как пол под ним поплыл. Своды зала закружились. Его схватила за виски невидимая сила и потащила куда-то вглубь, в самые потаенные уголки его сознания.

И зал увидел.

Воздух над центром зала задрожал и вспыхнул яркими, живыми картинами. Это были не просто образы. Это были чувства. Ощущения. Эмоции.

Они увидели первую встречу на поляне. Нежность в его глазах. Ее страх и любопытство. Ее ужасную, прекрасную истинную форму и его безоговорочное принятие. Они услышали его шепот: «Я хочу тебя. Всю».

Картина сменилась. Пещера. Их первый раз по взаимному желанию. Медленные, трепетные прикосновения. Его благоговение. Ее удивление от собственной уязвимости. Его поцелуи у оснований ее хвостов, от которых она теряла рассудок. Ее тихие стоны, ее дикие рыки наслаждения. Ее слезы на его коже.

Зал замер. Старейшины, бесстрастные и древние, смотрели на эти откровения с разными выражениями — от брезгливого отвращения до странного, непонятного интереса. Для них это было не просто совокупление. Это было таинство. Грязное, запретное, отвратительное, но от которого невозможно было оторвать глаз. Они видели не только сплетенные тела. Они видели, как сливаются их души. Как ее сила, дикая и неукротимая, обволакивает его, не ломая, а лаская. Как его человеческая, хрупкая нежность проникает в нее, смягчая ее одиночество.

Эротизм стал доказательством. Публичным, унизительным и непреложным.

Они видели все. Его боль от яда Киёмори. Ее жертву. Их прощание. Ее боль от «очищения» и ее странное, извращенное наслаждение от воспоминаний о нем.

Картины исчезли. В зале снова воцарилась тишина, теперь густая и тяжелая, как смола.

Такэши лежал на полу, обессиленный, униженный до самого основания. Его самая сокровенная жизнь была выставлена на обозрение этим холодным, бесчувственным существам.

Юки сидела, опустив голову. Ее плечи слегка вздрагивали.

Центральный старейшина медленно поднялся со своего трона. Его слепые глаза обвели зал.

— Мы видели. Мы узрели истину. Вина смертного… не столь очевидна. Он был ведом и совращен. Но его существование — это угроза. Напоминание. Искушение для других. Он должен быть стерт.

Он повернулся к Юки.

— Вина дочери нашего рода… доказана. Добровольное осквернение. Предательство традиций. Нарушение клятвы крови. Приговор неизменен.

Он произнес слова, холодные и тяжелые, как гробовые плиты:

— Они будут разлучены навеки. Юки, дочь небесной лисы, будет заключена в темницу под священной горой. Ее сила будет скована, а сердце — заморожено, дабы больше никогда не прельститься низменной страстью.