Книга Охота на лисицу, страница 19 – Ада Нэрис

Они касаются его. Нежно, почти невесомо. Кончик одного хвоста скользит по его губам, и он чувствует на языке вкус медвяного нектара и горького миндаля. Другой обвивает его запястье, и его руку пронзает ток чистейшей энергии. Третий касается груди, прямо над бешено колотящимся сердцем, и он чувствует, как оно готово вырваться из грудной клетки и отдаться ей.

Опутывают его целиком, с ног до головы, затягивая в шелковый, пульсирующий кокон. Он не может дышать, но ему и не нужен воздух. Он питается ее силой, ее сущностью. Ее голос звучит у него в голове, не словами, а чистым ощущением, приказами, от которых все его тело взрывается волнами парализующего наслаждения.

Откройся… Прими… Отдайся…

Он чувствует, как его плоть становится прозрачной, податливой, как воск в ее руках. Она лепит из него что-то новое, что-то свое. И это так сладко, так больно, так правильно.

— …Все еще хочешь меня? — звучит ее голос, и это одновременно и вопрос, и утверждение, и приговор.

Во сне он пытается кивнуть, закричать, что хочет, что всегда хотел, что это его единственная цель, но вместо этого из его горла вырывается низкий, животный стон.

И этот стон был настолько реальным, настолько физическим, что он вырвал его из объятий сна.

Такэши резко сел, сердце колотилось, как в клетке испуганной птицы. Тело было покрыто липким, холодным потом, но при этом горело изнутри. Он дышал прерывисто, хрипло. И он чувствовал это. Влажную теплоту на своем бедре, липкую прохладу на коже живота. Стыд и дикий восторг одновременно вспыхнули в нем. Даже во сне его тело не принадлежало ему. Оно реагировало на нее, на одну лишь память о ней, с рабской преданностью.

Он поднял глаза. Рассвет уже перешел в раннее утро. Солнечные лучи пробивались сквозь листву, золотя край поляны.

Юки стояла посреди поляны, на том самом месте, где она открыла ему свою истинную сущность. Она была одета, ее волосы убраны, а хвосты куда-то исчезли. Сейчас она выглядела как прекрасная, но совершенно земная женщина, если не смотреть в глаза. Она смотрела куда-то вдаль, в сторону леса, ее поза была напряженной, словно у лесного зверя, учуявшегоопасность.

Услышав его движение, она обернулась. Ее лицо было серьезным, собранным. Вся усталость и отстраненность будто бы были сметены внутренним решением. В ее темных глазах снова горел тот самый огонь, но теперь это был не огонь страсти, а огонь тревоги и готовности к действию.

— Ты проснулся, — констатировала она, и ее голос вновь обрел ту самую властную, вибрирующую ноту, от которой замирало сердце. — Одевайся.

Он послушно, почти машинально, начал натягивать на дрожащие ноги хакама, повязку на грудь, кимоно. Его пальцы плохо слушались, но он справился. Все его существо было приковано к ней.

Юки продолжала смотреть в сторону леса, ее ноздри слегка вздрагивали, словно она ловила запахи, недоступные ему.

— Мы уходим, — сказала она, не глядя на него. — Сейчас же.

Такэши, завязывая пояс, поднял на нее вопрошающий взгляд. Он все еще не мог говорить.

Она наконец повернулась к нему. Ее лицо было прекрасным и безжалостным, как лезвие только что заточенного клинка.

— Они уже идут, — произнесла она, и в ее тихом голосе прозвучала сталь. — Мои сородичи. Они почуяли всплеск моей силы прошлой ночью. Такой всплеск не остается незамеченным. Для них это как сигнальный костер в ночи.