Книга Охота на лисицу, страница 18 – Ада Нэрис

Юки молча встала. Ее движения были плавными, но лишенными той звериной грации, что была в ней прошлой ночью. Она казалась… изможденной. Она подошла к небольшой плетеной корзинке, стоявшей под деревом, и достала оттуда деревянную пиалу с водой и немного рисовых колобков.

Медленно, не глядя на него, она приблизилась и опустилась на колени рядом с ним. Воздух вокруг нее пахнул теперь не озоном и диким ветром, а слабым, тонким ароматом хризантем и чего-то древнего, древесного.

— Пей, — ее голос был тихим, хрипловатым, лишенным тех вибрирующих нот, что сводили его с ума. Просто голос уставшей женщины.

Она протянула ему пиалу. Такэши попытался приподняться на локте, но тело вновь пронзила боль. Он невольно ахнул, и его лицо исказила гримаса.

Юки замерла, наблюдая за ним. В ее глазах мелькнуло что-то сложное — что-то вроде досады, сожаленияи… вины? Но это длилось лишь мгновение. Ее выражение вновь стало отстраненным, почти холодным.

Она наклонилась ближе, поднося пиалу к его губам. Он покорно открыл рот, и прохладная, чистейшая вода хлынула ему в горло. Он пил жадно, с жадностью умирающего, чувствуя, как живительная влага оживляет его пересохшее, словно прокопченное дымом, горло.

Когда пиала опустела, он попытался прошептать «спасибо», но из его горла вырвался лишь непонятный хрип.

Юки убрала пиалу. Ее пальцы, державшие ее, случайно коснулись его руки, лежавшей на груди.

И случилось это.

Мгновенная, ослепительная искра. Не та, что обжигает, а та, что пронзает насквозь, как удар тока наивысшего напряжения. От точки соприкосновения по его коже побежали знакомые мурашки, и все его тело внезапно вспомнило все. Каждое прикосновение ее хвостов, каждый шквал наслаждения, каждую частичку ее сущности, что вошла в него.

Она тоже вздрогнула, будто ее ударили. Ее отстраненность дала трещину. Глаза расширились, в их темной глубине на миг вспыхнул и погас тот самый золотой огонек. Она резко одернула руку, словно обжегшись о него. Ее грудь вздымалась под тонким кимоно чуть быстрее.

Она отвернулась, делая вид, что поправляет складки на своем кимоно, но Такэши увидел, как напряглись ее плечи, как сжались ее пальцы.

— Ешь, — бросила она ему, уже не глядя, один из рисовых колобков. — Тебе нужны силы.

Он взял колобок дрожащей рукой и машинально поднес ко рту. Он не чувствовал вкуса. Все его существо было сосредоточено на ней, на том мимолетном касании, что пробудило в нем дремлющего зверя — ту самую животную, рабскую потребность в ней, что она же в нем и породила.

Он доел колобок и снова уставился на нее. Она сидела, отвернувшись, и смотрела на уходящую ночь. Ее хвосты медленно, почти лениво шевелились, словно ощупывая воздух. Он хотел что-то сказать, спросить, но слова застревали в коме благоговения и страха.

Усталость, боль и остатки того безумного экстаза снова накатили на него. Веки стали тяжелыми. Он не мог бороться. Он позволил им сомкнуться, погружаясь в теплый, влажный мрак, пахнущий ею.

И ему приснился сон.

Яркий, болезненно-четкий, как воспоминание, выжженное на сетчатке.

Он снова на поляне. Луна полная и кроваво-красная. Он стоит, не в силах пошевелиться, а она приближаетсяк нему. Но движется не она, а ее тени. Девять сияющих хвостов, которые отделяются от нее и плывут к нему по воздуху, извиваясь, как щупальца светящейся, разумной воды.