Книга Контракт для герцогини, страница 56 – Ада Нэрис

Люди молчали. Но их молчание было красноречивым. Они принимали уроки, но просили не говорить об этом. Они брали лекарства, но прятали их. Деревня стала жить двойной жизнью: внешней — покорной и нищей, и внутренней — где теплилась надежда, принесённая странной герцогиней.

И Эвелина начала чувствовать это на своей шкуре. Ощущение, что за ней следят, стало постоянным спутником.Не открыто, не грубо. Это был взгляд в спину, когда она шла от саней к сараю. Это была внезапно замолкшая беседа двух женщин у колодца при её приближении. Однажды, возвращаясь в сумерках, она заметила вдали, на опушке леса, неподвижную фигуру всадника. Слишком далеко, чтобы разглядеть лицо, но достаточно близко, чтобы понять — наблюдение ведётся. Конный не принадлежал деревне. У деревни не было лошадей.

Она поделилась своими опасениями с миссис Нотт.

— Грейсоновы глаза, — коротко бросила та, помешивая варево в котле. — Или его люди. Он знает, миледи. Может, не всё, но знает, что вы здесь бываете. Пока вы только раздаёте гостинцы и играете в учительницу, он, может, и закрывает глаза. Но если решитесь на большее… — она многозначительно хлопнула ложкой о край котла.

Школа в сарае стала не только очагом знания, но и маяком, привлекающим внимание. Эвелина понимала, что ходит по тонкому льду. Каждый её урок, каждая привезённая книга были вызовом установленному порядку вещей. И тот, кто установил этот порядок — будь то мистер Грейсон или сам герцог, наблюдавший со своей ледяной высоты, — рано или поздно должен был на этот вызов ответить. Пока что ответом было тягостное, настороженное молчание. Но тишина перед бурей всегда бывает особенно громкой.

Время в Олдридже текло медленно, как густая смола, но ритм жизни Эвелины теперь был поделён между двумя мирами. Миром замка — с его ледяной вежливостью, безупречными интерьерами и давящим одиночеством, и миром деревни — с его сырым холодом, тяжёлыми запахами, но и с живым, настоящим теплом детских глаз, в которых загорался огонёк понимания при виде новой буквы.

Она никогда не обманывалась мыслью, что её деятельность остаётся тайной. В замке, этом гигантском, молчаливом организме, всё было на виду. Отлучки герцогини, её неизменный спутник — старый Сэмюэль, тюки, исчезавшие из кладовых и появлявшиеся в её покоях, — всё это не могло пройти незамеченным для слуг, а слуги, как хорошо знал Лоуренс, были глазами и ушами хозяина. И самого мистера Грейсона.

Эвелина ждала. Ждала вызова, вопроса, запрета. Но ничего не происходило. Герцог был погружён в свои дела: переписка с юристами, отчёты из Лондона, долгие совещания с Грейсоном (после которых лицо управляющего становилось особенно самодовольным). Он был так же холоден,отстранён и немногословен, как всегда. Казалось, её маленькая подпольная война его совершенно не интересует.

Пока однажды за ужином не произошло то, что перевернуло все её представления об этой игре.

Ужины в Малом зале были такими же тихими и формальными. Они сидели за длинным столом, разделённые расстоянием и бездной невысказанного. Лакеи сновали бесшумно, разнося блюда. Эвелина думала о том, что завтра нужно будет привезти новую партию бумаги — дети уже освоили буквы и просятся к словам.

И тогда он заговорил. Не о делах, не о погоде. Он медленно поднял свой бокал с красным вином, покрутил его, наблюдая за игрой света в тёмной жидкости, и не глядя на неё, произнёс ровным, бесстрастным тоном, словно комментировал качество кларета: