Книга Контракт для герцогини, страница 29 – Ада Нэрис

— Доброе утро, ваша светлость. Кофе. Ванна уже приготовлена в смежной комнате.

Всё было продумано до мелочей. Не нужно было ни о чём просить, ни за чем посылать. Её личная воля в этих стенах становилась ненужной. Её обслуживали. И в этом обслуживании была страшная, унизительная отстранённость.

Пока она сидела в огромной мраморной ванне, пытаясь согреться в горячей воде, которая казалась прохладной от окружающего холода, камеристка молча, с потушенным взглядом, готовила одежду. Ни одного лишнего слова. Только шёпот ткани.

После ванны начался ритуал одевания. Это не было привычной суетой с Молли, которая могла покритиковать фасон или рассказать свежую сплетню из кухни. Это был церемониал. Миссис Бартоломью, с лицом, как изваяние, помогала ей надеть нижнее белье, чулки, многослойные нижние юбки. Каждое движение было выверенным, профессиональным и ледяным. Платье, выбранное, очевидно, не ею, а кем-то ещё (управляющей? самим герцогом?), было изящным, утренним, из светло-серого шерстяного крепа. Скромное, дорогое, безупречно соответствующее рангу молодой герцогини. И абсолютно безликое.

Когда последняя пуговица налифе была застёгнута, а волосы убраны в строгую, но элегантную причёску (руки парикмахера были удивительно ловкими и безжизненными), Эвелина посмотрела в огромное трюмо. В отражении на неё смотрела незнакомая женщина. Холодная, прекрасная, одетая с безупречным вкусом кукла. Её собственные глаза казались чужими — слишком большими, слишком тёмными на бледном лице.

— Его светлость ожидает в Синей утренней комнате, — проинформировала миссис Бартоломью, словно диктуя маршрут делегации на переговоры.

Эвелина кивнула и вышла из спальни в гостиную своих апартаментов. При дневном свете они казались ещё более огромными и пустыми. Высокие потолки, дорогая мебель, расставленная с геометрической точностью, картины в золочёных рамах на стенах — пейзажи и натюрморты, ни одного портрета, ни одной личной вещи. Её собственный небольшой сундук с безделушками из дома, привезённый накануне, одиноко стоял в углу, нераспакованный, словно его присутствие здесь было досадной оплошностью.

Она подошла к одному из высоких окон и раздвинула тяжёлую портьеру. Внизу расстилался парк Блэквуд-Хауса. Безупречный, как гравюра. Строгие геометрические дорожки, подстриженные до миллиметра кусты, статуи в нишах из зелени. Ни единого сорняка, ни одного опавшего листа, который осмелился бы нарушить порядок. Даже природа здесь подчинялась железной воле. За высокой чугунной оградой виднелись крыши Лондона, но они казались частью другого, недоступного теперь мира.

Ощущение было физическим. Не просто одиночество. Плен. Тщательно замаскированный, роскошно обставленный, но от этого не менее реальный. Золотая клетка с бархатными стенами и решётками из правил и условностей. Воздух здесь был слишком чистым, слишком тихим. Нечем было дышать.

В груди у неё сжалось что-то холодное и тяжёлое. Это было не горе. Это было осознание. Осознание того, что её новая жизнь — это бесконечный лабиринт таких же безупречных, пустых комнат, таких же молчаливых слуг, таких же прогулок по выверенному парку под оценивающими взглядами. Год этого. 365 дней.

Лёгкий, почти неслышный кашель миссис Бартоломью напомнил о времени.