Книга Контракт для герцогини, страница 207 – Ада Нэрис

Они свернули на узкую тропинку, ведущую в самую старую часть сада, где росли высокие, раскидистые дубы и стояла полуразрушенная каменная скамья, увитая мхом. Солнечный луч, пробившись сквозь пожухлую листву, упал на небольшую полянку перед этой скамьёй, заливая её жидким, тёплым золотом.

Здесь Доминик остановился. Он не смотрел на скамью, не смотрел на деревья. Его взгляд был прикован к Эвелине. И в этом взгляде не было ни растерянности, ни отстранённости сегодняшнего утра. Была та самая ясность, которую она видела в нём лишь в моменты высшего напряжения и высшей правды. Ясность, рождённая принятым решением.

— Эвелина, — произнёс он её имя так, будто впервые пробовал его на вкус после долгого забвения. Голос его был тих, но в тишине сада он прозвучал сокрушительно громко.

Она обернулась к нему, вопросительно подняв брови. И тогда он сделал то, чего она не ожидала, хотя всё её существо, казалось, ждало этого с того самого момента в зале Тайного совета.

Он опустился перед ней на одно колено.

Это был не церемонный поклон, не жест подданного. Это была поза рыцаря перед своей дамой, поза воина, склонившего знамя перед той, кто завоевала его душу не силой оружия, а силой духа. Он не опустил головы. Он смотрел на неё снизу вверх, и солнце, падающее через листву, освещало его лицо, делая видимыми каждую морщинку у глаз, каждую тень, каждую крупинку неподдельной, обнажённой эмоции, которую он не пытался скрыть.

Гравий под его коленом хрустнул. Мир вокруг — сад, небо, город — перестал существовать. Существовали только они двое в этом луче света.

— Эвелина, — повторил он, и теперь его голос приобрёл густоту, глубину и ту самуювнутреннюю силу, которая была ему свойственна всегда, но теперь она была направлена не на борьбу, а на дар. — Я обдумывал это всю ночь. Готовился сказать тебе за завтраком. Потом за кофе. Но слова казались неправильными, бумажными, пустыми. Они требуют другого места. Не кабинета, не зала. Они требуют простора и света. И вот… вот я здесь.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями, ища самые точные, самые выстраданные слова.

— Год назад, в той же библиотеке, мы с тобой подписали контракт. Документ. Бумагу с пунктами, сроками и условиями. Он был нам нужен. Он дал тебе защиту, а мне — прикрытие. Он был началом. Но сейчас… сейчас тот контракт истёк. И если бы ты спросила меня сейчас, хочу ли я предложить тебе новый, я бы ответил: нет. Я не могу.

Он видел, как в её глазах на мгновение мелькнуло что-то — не страх, а вопрос. И он поспешил объяснить, его речь лилась теперь ровно и уверенно, как будто он наконец-то нашёл ту единственную, безупречную формулу правды.

— Я не могу предложить тебе новый контракт, потому что в него нельзя вписать пунктами то, что ты совершила. Нельзя прописать в параграфах верность, которую ты доказала, стоя одна против всего света, когда все, включая меня в моей камере, считали дело проигранным. Нельзя в графы и подграфы заключить ту силу духа, что спасла меня из самой чёрной бездны отчаяния и позора. Нельзя гарантировать санкциями или штрафами ту любовь… — его голос дрогнул, и он на секунду закрыл глаза, прежде чем продолжить, — ту любовь, что стала для меня воздухом, которым я дышу, светом, который я увидел, когда думал, что навсегда погрузился во тьму. Нет на свете такой бумаги, такого пергамента, который мог бы вместить всё это.