Книга Контракт для герцогини, страница 182 – Ада Нэрис

Лоуренс вздрогнул. Он знал, что это. Личные заметки Доминика о расследовании смерти сестры. Сырые, эмоциональные, полные ярости и боли записи, которые никогда не должны были увидеть свет, но в которых могла крыться неоценимая информация, намёки, имена.

— Ваша светлость, это… чрезвычайно конфиденциально, — выдавил он, его профессиональная педантичностьна миг пересилила страх.

— Конфиденциальность, мистер Лоуренс, — парировала Эвелина, и в её голосе впервые зазвучала сталь, — это то, что защищает своих. Но когда враг врывается в дом, срывает печати с дверей и фабрикует обвинения в измене, понятие конфиденциальности меняется. Теперь это оружие. И мы будем его использовать. Или вы считаете, что честь герцога заключается в том, чтобы позволить этим бумагам сгнить в тайнике, пока он сам гниёт в Тауэре по навету?

Её слова ударили его с физической силой. Он отшатнулся, будто от пощёчины. В его глазах вспыхнула агония, и он опустил голову.

— Нет, — прошептал он сдавленно. — Нет, конечно нет. Я… я всё сделаю.

— Хорошо, — кивнула Эвелина, отступая и давая ему пространство для дыхания. — Приносите всё сюда. И чтобы ни одна живая душа, даже из самых верных, не увидела, что именно вы несёте. Спрячьте под плащом, в корзине для белья — как угодно. А теперь идите. И помните: от скорости и тишины ваших действий сейчас зависит не моя репутация, а его жизнь.

Лоуренс выпрямился. Нет, не выпрямился — скорее, в нём что-то напряглось, собралось в тугой, болезненный узел решимости. Следы паники и растерянности словно стёрлись, уступив место знакомой ей сосредоточенности. Он был виноват. Он был сломлен. Но он также был профессионалом, которого только что поставили перед чёткой, пусть и невероятной, задачей. И в этой задаче была его единственная нить к искуплению.

— Слушаюсь, ваша светлость, — произнёс он твёрже, чем всё, что он говорил с того утра, и, не кланяясь, развернулся, чтобы исчезнуть в полумраке коридора.

Эвелина осталась одна. Адреналин, подпитывавший её последние часы, начал отступать, обнажая ледяную усталость. Она опустилась в кресло у холодного камина и закрыла глаза. В ушах ещё стоял гул голосов в зале совета, шелест падающих визитных карточек, плачущие слова Сесилии. Но поверх этого гула теперь звучал ровный, спокойный голос её собственных приказов. Она отдавала их не как отчаявшаяся женщина, а как полководец, оценивающий силы перед сражением.

Это был её штаб. Маленький, жалкий, по сравнению с могуществом графа Рейса и коррумпированного аппарата власти. Но у неё было то, чего не было у них: правота дела. И отчаянная, всепоглощающая необходимость победить.

Она открыла глаза и взглянула на своируки, лежавшие на коленях. Они не дрожали. Она сжала их в кулаки, почувствовав прилив той самой силы, которую когда-то видела в Доминике — силы, рождённой не от власти или титула, а от абсолютной, несгибаемой воли. Она не была больше леди Эвелиной Уинфилд, втянутой в фиктивный брак. Она не была даже просто герцогиней Блэквуд по контракту.

Она была Эвелиной Блэквуд. Женой, союзницей и теперь — единственным щитом и мечом человека, которого любила. И она готова была превратить этот опустевший, опозоренный особняк в штаб-квартиру сопротивления. С этого совета в маленькой столовой начнётся её война. Война за правду. Война за него.