Книга Контракт для герцогини, страница 158 – Ада Нэрис

Он взял его. Пергамент был тяжёлым в его руках. Он подошёл к столу, взял лист самой лучшей, тончайшей бумаги с фамильным водяным знаком. Взял перо. И написал одно-единственное слово. Не «помогите». Не «спасите». Не перечень преступлений. Только её имя, выведенное его твёрдым, ясным почерком, будто врезанное в бумагу:

ЭВЕЛИНА

Он сложил лист, запечатал его своим перстнем с гербом — не сургучом, а оттиском в воске. Вложил его вместе с королевской грамотой в толстый конверт из плотной кожи.

Позвал Лоуренса.

— Эту депешу, — его голос звучал хрипло, но с новой, стальной решимостью, — нужно доставить во дворец. Лично в руки лорду-камергеру. Только ему. Ссылаясь на это право, — он указал на грамоту. — И сказать, что герцог Блэквуд умоляет о немедленной аудиенции по делу жизни и смерти рода. Не страны. Рода.

Лоуренс взял конверт, его пальцы дрожали. Он понимал значимость жеста. Это был прыжок в бездну.

— Ваша светлость… вы уверены? Это…

— Это единственный ход, который у меня остался, — перебил его Доминик. — Или король нас спасёт, или нас уничтожит окончательно. Но я больше не буду играть в кошки-мышки с этим тщедушным пауком. Он хочет войны? Он получит войну. Но на том поле, где я вызову на дуэль не его, а саму систему, которую он сжёг. Теперь иди. И пусть никто не знает, куда и зачем ты поехал.

Лоуренс кивнул и бесшумно вышел.

Доминик остался один. Он подошёл к окну, глядя на сад, где они с Эвелиной иногда гуляли по утрам. Он поставил на кон всё. Свою честь, свою свободу, своё будущее. Но всё это было прахом без неё. Это был безумный риск. Абсолютный и безрассудный. Но в этой безумной ставке была последняя, отчаянная надежда. Он послал королю не доказательство. Он послал ему крик своей души, зашифрованный в одном имени. Поймёт ли монарх? Откликнется ли? Или этот клочок бумаги с её именем станет его собственным смертным приговором?

Он не знал. Он только знал, что больше не может ждать. Три дня? У него не было и трёх часов. Каждая минута промедления была пыткой. И еслиему суждено было сгореть, то он сгорит ярко, пытаясь вытащить её из тьмы, даже если для этого придётся призвать на помощь само солнце.

Ожидание было хуже любого допроса. Доминика провели не в парадные залы, а через лабиринт служебных коридоров, в маленькую, аскетичную приёмную, лишённую каких-либо украшений. Там он просидел один больше часа. Каждая секунда была пыткой. Его разум рисовал чудовищные картины, но он подавлял их железной волей. Он не мог позволить себе роскоши паники сейчас. Каждая мысль, каждое слово должны были быть подчинены одной цели.

Наконец, дверь открыл не лакей, а человек в простой, но безукоризненной форме офицера королевской гвардии.

— Его Величество примет вас. Один. Без документов.

Доминик встал, оставив на столе толстую папку с копиями доказательств. Он шёл за гвардейцем по безмолвным, пустым коридорам, ведущим в самое сердце власти. Их привели не в тронный зал для официальных приёмов, а в кабинет короля — длинную, высокую комнату, заставленную книжными шкафами и картами. У большого стола у окна, спиной к свету, сидел монарх.

Он не был похож на парадные портреты. Король выглядел усталым, даже измождённым. Его лицо, обрамлённое седеющими бакенбардами, было испещрено морщинами забот, а не лет. Но глаза… глаза были живыми, пронзительными и невероятно утомлёнными. Они изучали Доминика с холодным, безразличным любопытством, с каким изучают неожиданно прервавшую доклад муху.