Книга Контракт для герцогини, страница 100 – Ада Нэрис

Молчание затянулось. Не на секунды — на целые вечности. Он, казалось, боролся с чем-то внутри, с привычкой молчать, с инстинктом спрятать правду за очередной стеной цинизма. Его пальцы на парапете сжались так, что даже в полумраке стали видны белые костяшки.

Когда он наконец заговорил, голос его был другим. Не тихим шёпотом ночи и не стальным лезвием приказа. Он был низким, глухим, полным такой изнуряющей усталости, что её почти стало жаль его — этого могущественного, всесильного герцога.

— Вы… — начал он и снова замолчал, как будто подбирая слова, которые никогда не предназначались для чужих ушей. — Вы не сделали ничего. Абсолютно ничего. В этом вся… нелепая жестокость происходящего.

Он провёл рукой по лицу, и этот жест был настолько человечным, таким немыслимо простым и уязвимым, что Эвелина затаила дыхание.

— Убить вас хотят не потому, что вы — вы. А потому, что вы — моя жена. Потому что вы… оказались рядом со мной. Потому что вы стали тем слабым местом, уязвимостью, которую они, наконец, смогли разглядеть. И по которой они теперь бьют.

Он поднял на неё взгляд, и в нём не было ни льда, ни ярости. Только бездонная, неприкрытая усталость и тяжесть бремени, которое он нёс в одиночку так долго, что, кажется, забыл, как выглядит облегчение.

— И они не просто «люди», Эвелина, — произнёс он её имя впервые, не «леди Блэквуд»,а именно «Эвелина», и от этого что-то ёкнуло у неё внутри. — Они — тень. Яд, пропитавший самые высокие кабинеты этой страны. И война с ними… она началась не вчера. И касается она не вас. Она началась давно. Из-за неё… — его голос оборвался, и он снова отвернулся, но уже было поздно. Трещина в маске стала пропастью, и из неё, наконец, начала вырываться правда, которой он так отчаянно пытался избежать.

Его голос, прерванный собственным прошлым, повис в ночном воздухе, словно дым от невидимой сигары. Эвелина не дышала. Все её возмущение, весь страх мгновенно уступили место чему-то иному — острому, щемящему пониманию, что она стоит на краю пропасти, в которую он смотрит каждый день. Он назвал её по имени. Он сказал «война». И в его усталости сквозила такая беспросветная, знакомая ей по собственному опыту горечь несправедливости, что рука её сама потянулась к решётке, будто через неё можно было передать хоть крупицу… не жалости. Никогда не жалости. Но, может быть, молчаливого признания того, что она слышит. Что она видитего, а не только герцога.

— Расскажите мне, — произнесла она, и её собственный голос теперь звучал тихо, почти шёпотом, не требуя, а прося. Не из любопытства, а из необходимости понять мир, в котором ей теперь предстояло выживать. — Пожалуйста. Я знаю о дуэли. Лоуренс… он проговорился. Но это лишь следствие, не так ли? Расскажите мне о причине. О вашей сестре. О… об этой войне.

Доминик снова посмотрел на неё. В его взгляде уже не было прежней отстранённости. Была лишь тяжёлая, изнурительная борьба между годами привычного одиночества и внезапной, опасной возможностью проговориться. Ночь, темнота, общая бессонница и её прямой, лишённый светских ужимок вопрос сделали своё дело. Щит дал трещину.

Он откинул голову назад, уставившись в звёзды, которые, по его же словам, были здесь так далеки.

— Изабелла, — начал он, и имя это он произнёс с такой нежностью и болью, что у Эвелины сжалось сердце. — Она была… светом. Не в переносном смысле. Буквально. Глупая, смешливая, безрассудно добрая. Боялась лошадей, но тайком кормила сахаром моих жеребцов. Считала политику скучнейшей вещью на свете. Мечтала перевести какую-то французскую книгу о морских ракушках. Ей было восемнадцать.