Книга Замужем за Монстром, страница 20 – Мари Марс

Я звонила Анне, сказала, что сильно отравилась (что было недалеко от правды, учитывая моё состояние). Она, конечно, посочувствовала и сказала не беспокоиться. Работа подождёт.

На второй день я попыталась влить ему в пасть немного куриного бульона через шприц без иглы. Он подавился, кашлянул, и его веки дрогнули. Сердце у меня упало, а потом забилось с бешеной силой. Его глаза открылись. На секунду. В них не было осознанности, только смутная, дикая боль и ужас. Он не узнал меня. Потом снова погрузился в забытье, но уже не так глубоко.

Это был прогресс.

Я продолжала свои нелепые попытки лечения: мазала «магический» ожог обычным заживляющим кремом, меняла повязки, протирала его шерсть влажной тряпочкой, говоря с ним без умолку. Рассказывала о том, как прогнала инспектора. Про антикафе. Про погоду за окном. Голос, казалось, его успокаивал. Его дыхание становилось ровнее, когда я говорила.

На третий день вечером он наконец пришёл в себя. По-настоящему.

Я как раз меняла ему повязку, когда под моими пальцами его мышцы напряглись. Я замерла. Медленно, с трудом, он повернул голову. Его янтарные глаза нашли мои. Они были потускневшими, полными страдания, но в них горел слабый, знакомый огонёк.

— А… лиса? — его голос был хриплым шёпотом, будто его горло протёрли наждаком.

Слёзы брызнули у меня из глаз сами собой. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, только сжала его лапу.

— Ты… рассолом? — он с трудом прошептал, и в уголке его глаза, казалось, мелькнула слабая искорка.

Я рассмеялась сквозь слёзы.
— Да. И книгой по кулинарии. Твоей любимой, прости.

Он слабо дернул ухом, что, видимо, было попыткой улыбки.
— Молодец… — он закрыл глаза, будто даже этот короткий разговор отнял у него все силы. — Они… они…

— Не сейчас, — строго сказала я, поправляя под ним подушку. — Сначала надо окрепнуть. Всё расскажешь потом.

Он был послушным пациентом. Пился бульоном, потом жидкой овсянкой. Спал почти постоянно, но теперь это был здоровый, восстанавливающий сон.Я заметила, что по ночам, когда ему, видимо, было больно, из темноты доносилось тихое, едва слышное мурлыканье. Он убаюкивал сам себя.

Через неделю он уже мог сидеть. Он сидел, закутанный в моё старое одеяло, на диване, и смотрел на разруху в спальне с таким виноватым видом, что мне хотелось его обнять.

— Это не ты, — сказала я, садясь рядом. — Это твой «коллега» постарался.

Он тяжело вздохнул.
— Это был Борьщ, — прохрипел он. — Инспектор по соблюдению протокола. Самый… усердный.

— И самый вонючий, — добавила я.

Гриша фыркнул, и тут же схватился за бок, поморщившись.
— Не смейся, ещё швы разойдутся, — прикрикнула я, но уже улыбаясь.

— Что они с тобой сделали? — спросила я, когда он выглядел достаточно крепким.

Он помолчал, глядя в окно.
— Допрашивали. Пытались стереть память о тебе. «Очистить от заразы контакта». — Он поёжился. — Не вышло. Ты… слишком ярко пахнешь. Не физически. Душой. Твои следы во мне… они не стирались. Это их взбесило. Потом был суд. Старейшины… они слушали меня. Про аренду. Про пирожки. — Он посмотрел на меня. — Они не поняли. Для них это — ересь. Слабость. Нарушение естественного порядка. Монстр должен пугать. Точка.

— И что же? — я боялась услышать ответ.

— Они вынесли приговор. Изгнание. Полное. Из нашего мира. Я должен был быть стёрт из всех слоёв, превращён в немую тень, блуждающую в межмирье. — Он говорил ровно, но его лапа дрожала. — Но… началась процедура, и тут… пришло известие, что инспектор на месте атакован и изгнан. Это… такого не бывает. Человек, побеждающий монстра? Это вызвало сбой в ритуале. Ослабило связь. Кто-то… кто-то из своих, кто, видимо, не совсем со Старейшинами согласен… выбросил меня на порог. Как мусор. Но живым.