Книга Замужем за Монстром, страница 11 – Мари Марс

— Алиса, дорогая, — начала она сладковатым тоном, от которого по спине побежали мурашки. — У нас разговор серьёзный.

«Дорогая» у неё всегда звучало как «негодяйка».

— Я слушаю, тётя Валя.

— У тебя там… что, собаку завели? Огромную, судя по топоту? — она прищурилась.

У меня ёкнуло сердце.
—Нет, какая собака… Я одна живу.

— Странно, — соседка протянула слово. — А то у меня ночами потолок ходуном ходит. То грохот, то будто что-то тяжёлое волокут… А вчера, — она понизила голос до конспиративного шёпота, — я слышала… рычание. Дикое такое. И не по-собачьи. И смех! Женский смех и этот… рокот. Я думала, у тебя телевизор громко, постучала — тишина. А звуки-то идут.

Я почувствовала, как кровь отливает от лица. Рычание. Смех. Это было вчера. Я рассказывала Грише про своего школьного обидчика, а он так возмущался, что начал ворчать, а потом я рассмеялась его шутке про директора-гоблина… И да, он, кажется, пару раз топа́л лапой от негодования.

— Это… фильмы, — выдавила я. — Я смотрю ужасы. С мощным сабвуфером. Извините, больше не буду.

Тётя Валя посмотрела на меня с нескрываемым недоверием.
—Смотри, дорогая. А то квартиру ведь снимаешь. Не ровен час, хозяйка узнает, что ты тут зверинец устраиваешь… Она у нас строгая.

Это было вторым, уже набатным звонком. Хозяйка, Галина Петровна, женщина железной воли и советской закалки, появлялась раз в полгода, чтобы проверить сохранность своего имущества — хрустальных слоников и потёртого, но «дорогого, из ГДР» ковра. Визит был назначен на послезавтра.

Я влетела в квартиру как ураган.
—Гриша! Кризис!

Он вылез из-под кровати, смахивая с уха паутинку. Увидев моё лицо, его уши прижались к голове.
—Что случилось? Кто тебя обидел? Назови имя, и его носки навсегда будут теряться в пространстве между стиральной машиной и сушилкой!

— Хуже! — я схватилась за голову. — Нас раскрыли! Ну, почти. Соседка снизу жалуется на шум. Рычание, топот… И завтра придёт хозяйка.Если она что-то заподозрит… Она меня выселит! Нас выселит!

Гриша замер. Его мохнатая грудь перестала вздыматься. Казалось, он даже потемнел на пару оттенков.
—Выселит? — переспросил он глухо. — Из логова? Но… мы же платим аренду. Я даже вчера нашёл твою старую монету 1965 года и положил её в копилку.

— Она не знает про тебя, Гриш! Для неё ты — несанкционированное животное, нарушение договора, угроза её слоникам! Она поднимет такой шум… Нас с тобой точно разлучат.

Последнее слово повисло в воздухе тяжёлым, ледяным комом. Мы смотрели друг на друга, и впервые за всё время в его глазах я увидела не беспокойство, а настоящий, животный страх. Тот же страх, что сковал и меня.

— Я… я могу стать тише, — прошептал он. — Я могу не двигаться, когда ты не дома. Вообще не двигаться. Я научусь.

— Это не только в звуках дело, — я опустилась на пол рядом с ним. — Она придёт, будет всё осматривать. Увидит царапины на паркете у кровати… Запах… У тебя особенный запах, знаешь? Как осенний лес после дождя и… тёплой шерсти.

Он смущённо понюхал своё предплечье.
—Я могу не пахнуть. Временно.

Мы провели весь вечер в лихорадочных приготовлениях. Я задвигала кровать, чтобы скрыть самые заметные царапины. Гриша, сжавшись до размеров крупной собаки (что давалось ему явным напряжением), вылизывал паркет, пытаясь языком, похожим на наждачную бумагу, соскрести следы своих когтей. Мы проветривали квартиру до состояния ледника, пытаясь выморозить его уютный аромат.