Книга Мой телефон 03, страница 87 – Мария Ким

– Тебе никогда не казалось, – она порвала молчание, как паутину в углу, нетерпеливо сметая остатки со стены и вытирая запыленные руки, – что те, кто пытались определить в хаосе происходящего высший замысел, начисто лишены наблюдательности? Мы строим теории, как воздушные замки, одним мысленным усилием логически связывая ничем не сопоставимые части, и тут же, не задумываясь, их разрушаем.

Белоусов рассказывал, как ценили на кафедре ее интуицию, интеллект. Я прислушалась. Разговор зашел в интересное философское русло.

– Наши способности, наш метод, – продолжала она, – дар, свалившийся нам на голову. Ты и сам, наверное, уже понял, что стоит поверить во что-то постоянное – весь метод полетит к чертям. Сегодня ты спас десять жизней, а завтра не смог спасти одну, и эта одна будет преследовать тебя всю жизнь. Не ищи в этом логики, просто… думай как создатель этого мира. И знаешь что? Существует только одна закономерность. Кто-то нарочно издевается над логикой, выстраивая события в единственно возможную цепочку, лишенную всякой последовательности. Логика до гениальности проста: вся логика в том, что ее нет, понимаешь?

Я слилась с диваном, но в этом не было необходимости. Они забыли обо мне. Пашка продолжал молчать. Он понимал, что должен что-то сказать, что-то жизнеутверждающее и важное, но молчал. Любовь никому ничего не должна, она просто есть и все.

– У меня была теория, – чуть спокойнее продолжала Ольга, – о забывающем надмозге.

– Забывающем что?

– Проницательность выражается в правильных вопросах. Ты как всегда проницателен, друг мой, – внезапно в Ольге включилась преподаватель с многолетним стажем, заведующая кафедрой и сессионный ужас студентов, – существует, знаешь ли, такой больцмановский мозг, метагалактический объект, точнее, даже субъект, единственный настоящий субъект, потому что все прочее – его фантазия. Симуляция, виртуальная лаборатория, как ее ни назови. Он изучает, понимаешь? Ставит опыты… и все время забывает. И повторяет, снова и снова. Войны, болезни, массовое безумие, все повторяется раз за разом, а он делает выводы и тут же забывает.

– Интересная теория, – Пашка, задумавшись, покусывал кончик чайной ложки.

– Возьми печенье, у меня нет лишних столовых приборов, чтобы тебя кормить, – мимоходом бросила Ольга и внезапно замолчала, вычерчивая взглядом какие-то непонятные знаки на стене. – А вы мне нравитесь. – каким-то нехорошим шепотом произнесла она. – Вы смешные, наивные, проницательные. Добрые вы. Только. я все время забываю, зачем вас создал. Я. оставлю вам время. Может, если вы будете, умирая, забывать, я что-нибудь вспомню?

Она развернулась и уставилась на собеседника колючим немигающим взглядом. В узких от солнечного света зрачках плескалось безумие.

– Это я, Паша, – устало и успокаивающе сказал он, – Паша Белоусов.

* * *

Перемены наступали медленно, но в ретроспективе весьма заметно. Ольга, как ни странно, становилась светлее и мягче. «С каждой отпущенной болью уходит какая-то частица тебя, – однажды сказал Белоусов, – видимо, это и в обратную сторону работает». Наблюдать за Ольгой ему было больно, но терпимо. Я знала, он примет ее любой, даже если однажды она его больше не вспомнит.

Ольга Аркадьевна аккуратно и разборчиво подписывала старые фотографии. Лица на снимках непринужденно улыбались, беспечно бросая взгляды в пустоту будущего. Она, наверно, знала, что забудет буквы раньше имен тех, кто изображен на фото, но все равно подписывала, как будто извиняясь за что-то перед улыбающимися лицами. Белоусов молча смотрел на нее, прислонившись к косяку.