Книга Мой телефон 03, страница 85 – Мария Ким

* * *

«Ты в порядке?» – самый тупой вопрос из всех существующих. Пассивно-агрессивный «Как дела?» и то звучит лучше. Еще ни один идиот не додумался спросить: «Ты в порядке?» – когда ответ действительно мог быть положительным. Отвечать отрицательно же нам не позволяет защитная фальшь, которую мы привыкли называть вежливостью.

– Как видишь. – Все-таки она очень умная, умнее ограничений воспитания и неоднозначности языка. Даже сейчас.

На секунду ее взгляд стал недоумевающим и беспомощным.

– Я Паша, – поспешно сказал Белоусов, – Паша Белоусов. В гости пришел.

– Может, чаю? – Ее лицо осталось напряженным, только асимметричная морщина под правым глазом слегка разгладилась.

– Да, пожалуй. Посиди, я сам… – привычно Белоусов включил чайник и достал из пакета печенье. Она что-то хотела возразить, видимо, уточнить, известно ли ему, где находятся чашки и что у чайника крышка дырявая. Он успокаивающе отмахнулся рукой.

* * *

По замыслу Белоусова, я должна была приходить вместе с ним, и, пока система капает, а Павел Андреевич беседует с пациенткой, ждать в гостиной, ни с кем не разговаривать и ничего не трогать. Очевидно, ему была известна моя способность по несколько часов не отсвечивать, так что со временем все в помещении забывали о том, что я все еще здесь.

– Ну что ж, могу сказать, что все не так уж плохо, – профессионально-обнадеживающим голосом сказал Белоусов.

Надежды в голосе было ровно столько, сколько полагается при озвучивании безнадежных диагнозов, не так много, чтобы солгать, и не так мало, чтобы вызвать приступ паники. А вот с профессионализмом, пожалуй, перебор. Я попыталась понять, что скрывается за социальной маской, чуть глубже профессионального обнадеживания. Усталость. Больше ничего.

– Что там, Паша?

Не дожидаясь ответа, она заглянула врачу за плечо, рассматривая МРТ-снимок. Неврология, кажется, была далека от ее основной специализации, но кое-какие знания из краткого университетского курса у нее должны были сохраниться. Однако сейчас мозг отказывался улавливать в черно-белом автопортрете какую-то знакомую патологию.

– Атрофия в теменной коре и глубоких отделах височных долей, – сказал Белоусов, разворачивая к ней снимок. Профессиональная этика все-таки.

Теперь она увидела. Сетка темных борозд и пятен чуть шире, чем в атласе на картинке с подписью «норма». Еще год-два, и паутина из черной пустоты захватит ее мозг, постепенно отвоевывая память нейрон за нейроном, пока все, что она видит, слышит и ощущает, не превратится в сплошное недоумевающее ничто.

* * *

Ольга Аркадьевна, как я поняла из рассказа Белоусова, работала некогда в одном с ним заведении, то ли на кафедре, то ли в больнице, но специальность имела сугубо теоретическую, кажется, биохимик, и в свое время дослужилась до докторской степени. Что-то еще объединяло этих двоих, кроме работы и профессиональной взаимовыручки, что-то, о чем Белоусов предпочел умолчать.

– Ты ведь зачем-то пришел? – Она сделала большой глоток, не рассчитав температуру чая, и поморщилась. Обожженный язык будет болеть еще часа два, а она не сможет вспомнить, откуда эта боль.

– Ты уволилась из лаборатории, – сказал Белоусов. Вопросительной интонации не было, но он требовал ответа.

– Ушла. Да. Я перепутала группы. Контрольную и экспериментальную.