Книга Мой телефон 03, страница 58 – Мария Ким

* * *

К концу месяца заведующий вызвал Даню на ковер. Про фельдшера он все знал, и все его устраивало: народа на линии так мало, что разбрасываться из-за такого кадрами не пристало, а Даня был удобным кадром. Куда и с кем его ни поставь, все ему хорошо, лишь бы коробчонка под рукой была. Но под конец месяца Даня обнаглел, а точнее, обнаглела его прогрессирующая зависимость. «40 ампул за месяц – это много», – сказал заведующий и перевел фельдшера во вторые номера, где у Дани не было доступа к картам и диагнозам. Народ продолжал с ним делиться, жалко было. Гуля собрала чемоданы и съехала.

Остаток поля заволокло желтым густым туманом. Глинистая жидкая грязь проползала под обувь и одежду, забивалась под ногти, засасывала на каждом рывке, от очередной неудачи тоскливо протягивая вслед тягучие бурые пальцы. Взрывов больше не было, выстрелов тоже, только в стороне еле слышно стонали. Желтоватый туман отчетливо тянул хлористым. Легкие болели, голова болела, хотелось пить. Мы ползли. В памяти существовали только грязь, свежий металлолом и химозный туман. Иногда попадались тела. Расчлененные, истекшие кровью, относительно целые. Окоченевшие и холодные, чуть теплые. Некоторые еще стонали. Челюсть свело судорогой. В завесе тумана проступили очертания очередной железной конструкции. Четыре металлических столба параллельно друг другу, ржавая сетка, переборки. Кровать. Больничная кровать с белыми чистыми простынями. Ни единого пятнышка. На постели лежит Валек. Две руки, две ноги, блестящая лысина.

– Внимание! – тонким веселым голосом объявляет Валек. – Считалочка про ежика. Вышел ежик из тумана…

Я кричу.

* * *

Я открыла глаза. Ничего не изменилось. Темнота осталась темнотой, тонкая куртка – курткой, внутренности уазика – промерзшими и тесными. И опять Валек. Согласно юнговским законам, он уже давно сгинул в подсознании вместе с целым пластом неприятных воспоминаний и периодически прорывался оттуда в кошмары. Всегда без повода. А может, сейчас повод и был. На «буханке»-развалюхе мы с утра катались по трассам, полям и дачным массивам и, кажется, только и делали, что подбирали тела, как будто по колхозам прошла война. Я осторожно разогнула спину, пошевелила конечностями. Спина болела, руки замерзли, ног не было. Хотелось пить.

– Варя, у нас есть вода? – для убедительности я постучала по переборке.

– Для инъекций! – ответили спереди резко и звонко.

Дистиллированную воду пить пока не хотелось – на вкус хуже болотной. Я закусила язык и принялась ждать, пока рот наполнится слюной. Вода. Я наклонилась над сумкой с растворами. Луч фонаря скользнул по пластиковым бутылкам.

– Я, конечно, ни на что не намекаю, – я снова постучала по переборке, – но физраствор у нас замерз. Как насчет отопления?

– Бензин экономим, – жестко ответил другой голос, низкий и пробивной. – До ближней заправки.

Как до ближнего магазина.

– Замерзну ведь! – я вложила в голос как можно больше угрозы.

– У нас тут пожар недалеко. Выйди да погрейся! – опять высокий и звонкий.

Я посмотрела в окно. Сквозь махровые хлопья метели пробивалось зарево. В другой стороне огня не было, только снег. И темнота. Очередной порыв ветра тряхнул уазик и забросил в щель горсть колючего снега. Я оттолкнула сумку с растворами поближе к печке – когда-нибудь ее да включат, – а дыру под дверью закрыла сумкой с акушерским набором, замерзнуть там, кажется, было нечему. Спина болела. От такой постели заболит. Я с сожалением посмотрела на носилки. Носилки занимала бесформенная черная масса. Она храпела и воняла перегаром.