Книга Колодец желаний. Исполнение наоборот, страница 149 – Чулпан Тамга

И в этот момент их взгляды встретились. Бабуля остановилась. Она внимательно посмотрела на Веру, потом на Артёма. Её мутные глаза вдруг показались невероятно проницательными.

— Вы те самые, — сказала она не вопросом, а спокойной констатацией. Голос у неё был тихим, хрустящим, как первый снег. — Которых ждали.

— Какие самые, бабушка? — осторожно спросила Вера, приседая немного.

— Которые будут сегодня драться, — просто сказала Бабуля, как о погоде. — Я чувствую. Воздух дрожит по-другому. Тяжелее. Острее. — Она потянула за поводок, кот нехотя поднялся. — Не мешайте мне, я своё дело сделала. А вы делайте своё. И помните: колодец любит тихие желания. Громкие — они пугаются, прячутся. А тихие… тихие, если их много, они прорастают корнями. Крепко-накрепко держат землю. Чтобы её не унесло.

Она кивнула им ещё раз, коротко, деловито, и пошла прочь, смешавшись с толпой.

— Что она загадывает каждый день, интересно? — наконец произнесла Вера.

— «Чтобы птичкам было хорошо», — сказал Артём. — По крайней мере, так говорит архив. Никто точно не знает. Но её запросы в системе классифицируются как «нулевой эмоциональной ёмкости». Но они всегда исполняются.Потому что они чистые. Без «я». Для других. Для равновесия.

— И это работает, — Вера покачала головой. — Весь этот город… он же один сплошной, живой парадокс. Бюрократическая магия, которая работает на простом, тихом альтруизме. Циничная журналистка с эмоциональным паразитом. Педант-инженер, который верит в силу тихих желаний. — Она медленно повернулась к Артёму, и в её глазах горел холодный, сфокусированный огонь. Но теперь в нём не было отчуждения. — И мы должны всё это защитить. Всю эту дурацкую, нелепую, хрупкую и такую живую жизнь.

— Да, — сказал Артём. Он посмотрел на часы. Без пятнадцати шесть. Пора. — Тогда пошли. Финальный инструктаж. Последние приготовления.

Они развернулись и пошли обратно, к зданию ИИЖ. Артём чувствовал, как каждый шаг отдаётся в его уставшем теле, но также чувствовал и другое — спокойную, железную уверенность. Не ту, что дают правила. Ту, что рождается из понимания, ради чего эти правила нужны.

Вера шла рядом, её плечо иногда касалось его руки в толчее. И каждый раз это касание было не болезненным уколом, а тёплым, живым напоминанием: они не одни.

Обратный путь они проделали почти молча, но это молчание было самым насыщенным диалогом в их жизни. Они несли с собой образы этого дня: Дыню с его наивной верой в связь; Деда Михаила с его якорем-жетоном; Бабулю с её ежедневным актом доброты. И тысячи других лиц. Обычный, суетливый, нелепый, родной Хотейск.

В лифте, поднимаясь на их этаж, Вера сказала, глядя на свои сапоги:

— Знаешь, я всегда считала, что защищать абстракции — глупо. Законы, порядки, системы. Потому что за ними часто ничего нет. Одна пустота.

— А сейчас? — спросил Артём, уже зная ответ.

— А сейчас я понимаю, что за твоими бумажками, за твоими протоколами пункт 14.7, подпункт «б»… есть это. — Она махнула рукой. — Эта сложная, дурацкая, грязная, смешная, безнадёжная и такая живая жизнь. Которая хочет просто быть. Немного лучше, но — быть. Не быть переделанной по чьему-то чудовищному лекалу. А просто быть собой. Со всеми своими котами, которые рвут шерстью, и детьми, которые болеют. И это… это стоит того, чтобы драться.