Книга Коллекционер бабочек в животе. Том 3, страница 42 – Тианна Ридак

Ренато смотрел на мадам Вальтер и видел уже не светскую львицу, а сложную мозаику из воспоминаний и ран. Его рука потянулась к углю. Он не знал, как изобразить запах, но он видел линии и они были ломаные, как судьба, резкие, как аромат миндаля, и плавные, как шлейф увядающих роз. Мадам Вальтер медленно подняла глаза на него. В них не было ни гнева, ни возмущения, лишь усталое понимание:

— Вы действительно собираетесь написать это? — её голос дрогнул.

— Нет, — тихо ответил Ренато. — Я собираюсь написать вас, — и в тишине мастерской, под пристальными взглядами трёх женщин, он провёл первую линию — резкую, как удар, горькую, как миндаль, и больше не останавливался.

Это смело можно было назвать выдохом, протяженностьюв несколько часов. Кисти сменяли друг друга, уголь ломался в пальцах, краски смешивались прямо на холсте в лихорадочном поиске нужного оттенка. Ренато работал в странной симфонии с Полиной. Та открыла свой кожаный чемоданчик-органайзер, где в строгом порядке размещались десятки флаконов из тёмного стекла. Её пальцы легко находили нужные запахи — «горький миндаль», «полынь», «воск увядающих роз»… Она капала по капле на бумажные блоттеры, встряхивала их, давая спирту испариться, и протягивала Ренато. Он закрывал глаза, вдыхая аромат, и его рука сама вела кисть, повинуясь внутреннему импульсу. Это был не портрет, а скорее карта души, нарисованная вслепую. Он мастерски переносил на холст то, что уже видел своим внутренним зрением, когда Полина называла запахи. И это было прямое знание, воплощенное в цвете и форме.

Когда за окном начали зажигаться вечерние огни, перед ними замерло нечто, что невозможно было назвать просто картиной. Это была сгущенная биография, написанная эмоциями, как абстракция, но наделённая трепетной, почти пугающей одушевлённостью. Из хаоса мазков проступала женская фигура. Левая часть полотна, написанная в тревожных охристых и горько-зелёных тонах, будто пульсировала старой болью и это была «пряная горечь предательства». В центре струились сложные переливы серебра и стального серого, холодные и неуязвимые как «металл власти». А справа, у самого края холста, теплился мягкий, пыльный розовато-бежевый отсвет — призрачная нежность «горького миндаля ностальгии». Но главным чудом было не это. Полина, стоя перед почти готовой работой, незаметно высвободила аромат-компаньон, созданный ею параллельно. И теперь, глядя на полотно, все не просто видели цвет, но и ощущали его запах. Холодные серебристые мазки пахли мокрым металлом и ионным воздухом перед грозой. Тёплые участки источали тонкий, почти неуловимый флёр миндального печенья и увядающих роз. А тревожные зелёные всплески отдавали пряной горечью полыни.

Мадам Вальтер молча стояла перед своим портретом. Она смотрела на самое сокровенное — на собственную душу, вывернутую наизнанку и преображённую в искусство. По её щеке медленно скатилась слеза, но она даже не заметила этого.

— Это… я?' — прошептала мадам, и в её голосе не было ни ужаса, ни восторга. Было потрясение от встречи с самой собой,которую она никогда прежде не осмеливалась признать. Она медленно подняла руку, словно желая прикоснуться к холсту, но остановилась в сантиметре от его поверхности. Её пальцы повторили изгиб розовато-бежевых мазков, как призрака ностальгии. — Вы ошиблись, — произнесла она, не отрывая взгляда от картины. — Миндаль… он был сладким. Мама посыпала его сахарной пудрой, и мы ели его запивая чаем из самовара, который вечно подтекал.