Книга Гипноз, страница 62 – Макс Ганин

– Спасибо вам огромное, Зураб Ильич! – поблагодарила Оксана.

– Пока не за что, я еще ничего не сделал.

На следующий день первый поверхностный гипноз закончился ничем. Гриша лежал на кушетке, Келидзе сидел рядом с ним на стуле и держал его за руку. Погрузить пациента в транс получилось довольно быстро. Профессор тихим, четким и при этом очень мягким и приятным голосом говорил с Григорием о тепле, которое его якобы окружает и медленно обволакивает, спускаясь по всему телу от головы к стопам. Как податливая глина в руках великого мастера, организм Тополева подчинялся разуму Зураба и полностью отдавался ему в управление. Руки и ноги становились тяжелыми, веки закрывались, и всемирная благодать окутывала своей негой. Гриша провалился в глубокий сон, при этом его мозг продолжал работать. Он прекрасно слышал голос доктора и мог ему спокойно отвечать. Так продлилось недолго. Вскоре на лице Григория появилась гримаса мученика, и он начал стонать от боли и дергаться, как в конвульсиях. Как ни старался доктор успокоить спящего под его контролем, ничего не получалось, и ему пришлось прервать сеанс гипноза.

– Начиналось все прекрасно! – сетовал Келидзе Екатерине, которая приехала вместе с сыном. – Как мы с вами перед сеансом и обсуждали, я задал первую реперную точку для общения в виде его первой детской любви. Я попросил представить его рядом с этой девочкой в белой шапочке и шубке. Он довольно быстро вспомнил ее, назвал ее имя – Ира Кузнецова, рассказал, что она его очень сильно расстроила, сообщив, что Деда Мороза не существует, и за это он на нее обиделся.

– Было такое! Я очень хорошо это помню! – обрадованно отреагировала Екатерина. – Интересно, почему он вспомнил именно этот эпизод? – задумалась вслух она.

– Потому что в начале они все вспоминают только самое плохое, что было в их жизни. Поэтому первые недели и даже месяцы самые болезненные с точки зрения воспоминаний. Видимо, этот момент общения со своей подружкой был для него в детстве особенно тяжелым и засел крепко в подсознании. Дальше я решил закрепить успех и попросил его представить себя в вашей бывшей квартире на улице Горького. Он и на этот раз поплыл хорошо по течению и вспомнил, как его ругали дедушка и бабушка за то, что у него было два дневника.

– Точно! В один он ставил себе хорошие оценки и показывал им, а второй давал учителям. Они случайно это обнаружили, когда моя мама пошла на родительское собрание и подошла к классной руководительнице, чтобы услышать похвалу за внука (во втором дневнике ведь были только пятерки и четверки), а увидела в классном журнале правду жизни – двойки да тройки. Они потом всю квартиру с дедом обыскали, но дневник так и не нашли.

– Он его под матрасом вашего отца прятал! По крайней мере, так он мне рассказал.

– Не отца, а отчима! – поправила Екатерина.

– Где-то я уже это слышал… – подумал вслух Зураб Ильич. – Так вот, дальше я решил попробовать вернуть его на две недели назад и попросил представить, как он выходит из машины и идет в банк. Как только я это произнес, он скривился, застонал и задергался. Как будто его голову иглой прошило – так он мне объяснил свою реакцию. Дальше продолжать было невозможно. Я попытался вытащить его из этого воспоминания, но становилось только хуже. У меня сложилось впечатление, что у него стоит в голове какая-то блокировка. Либо он сам себе ее поставил, либо это дело рук профессионала. Помимо этого, я не исключаю попадания в его организм сильнодействующих препаратов. У него в Шатуре брали анализ крови?