Онлайн книга «Рассказы 14. Потёмки»
|
Из пустого стойла воротились взъерепененные, с красными от гнева глазами. – Ты что ж творишь, охальник?! – рявкнул дядька Гаврик, сбивая пинком Петюню с лавки. – Мы тут с голоду чернеем, а он корову свел к волкам на ужор! – Не он один! – вступилась, как могла, за брата Маковка. – Они вдвоем! Мать всплеснула руками. – Святые угодники! Приютили на свою голову! Пожалели лешего, за пазуху усадили, а он нас в гроб… Причитания смолкли, едва к вечеру на столе появилось несколько горстей крупы. Ржан забылся, лежал, как оглоблей пришибленный, и едва дышал. На него косились, но не трогали. Петюня знал, что бес сидит на плечах дядьки Гаврика. Ведет к отцу, вкладывает чешуйчатой лапой слова в рот и льет в глаза поганую кровь. – А я видал, откель берет крупу приемыш. – Сорванный голос гудел на всю избу. – Ножом ковыряет руку – и собирает кровь в мешок! Встряхнет – а там уж крупы жменя. Бес тенью прыгнул к отцу на колени и сунул в щербатый рот слово. – Исчадие, как есть исчадие… – Брехня. – Мать, вялая и обессилившая, едва поднялась с лежки. – Плутоват по юности, да кто ж не плутует? Наставит его на путь боженька. – Нет тут таких, – хмыкнул отец. – Померз, видать, вслед зерну. Говорю – исчадие одно осталось нам на слезы! Зашибем – так Петр нас первых за калитку пустит. Еще и поклон вкорячит всем душам на зависть! Дядька Гаврик поддакивал, радуясь, что жизни в сестре едва хватает на споры, и пересилить упрямую им нынче по зубам. – Все зерно наше вобрал, что в поле пихали, и прилез, чтобы изгаляться! Бери икону, шурин, а я – топор. Враз злой дух изгоним. Мать крестилась, шептала, полулежа брала пальцами воду из оловянной чашки, брызгала, куда достанет. Но бес только облизывался и скакал с плеча на плечо. – И то верно. – Отец встал. – Корову нашу свел, паршивец. Задурил Петюне голову и за собой поволок… Ничего, отмолим сынка. – Отмолим. – Дядька Гаврик снял икону и сунул в руки отцу. Петюня увидел, что лик на иконе замазан копотью. То ли бес испачкал, то ли икона всегда была адописной, и до страшных дней того никто не замечал. – Ошалели? – тихо проговорил он, скинув одеяло. – Станет исчадие нас зиму всю крупой кормить? – Нишкни! – Дядька показал топор. – Либо с нами давай, либо губу закуси и сиди с бабами, пока башка промеж ух цела! – Недоброе время, – пробурчал отец, икая от бесовских слов, что лезли изо рта гнилью, – как придет – крутись, стой на своем. Надо мякиш жевать пополам с родычами – жуй. Надо мяса – сдирай хоть с живого, хоть с мертвого. Дядька Гаврик взял ветошь, бросил на лицо Ржану и махом уселся на впалую грудь. – Да что ж ты творишь, ирод?! – возмутилась мать. – Вытащи из комнаты и там руби, раз черное сердце твое без того не угомонится! Руби. Но чтоб весной ноги твоей в доме не было, поганец! – И то верно, – согласился отец, держа над головой измаранную икону, – там рубить сподручнее. Хмыкнув, Гаврик сграбастал мальчишку и потащил в предбанник. Послышался хруст. Ни вскрика, ни стона. Но хруст такой, что Петюню от головы до пят морозом проняло. То ли шея хрустела, то ли ребра, то ли сухари мяли, но больше мнилось, что переломился хребет, на котором держались люди в опустелом краю. Бес вылез тенью в волоковое оконце, кинулся в черноту вьюги. Надулся, разбух, потек над мерзлой пашней и мертвыми деревнями. Куда пополз – о том Петюня не помыслил, потому что хруст не унимался. |