Онлайн книга «Рассказы 13. Дорога в никуда»
|
Захлебнувшись словами, она умолкла. – А что случилось с тем парнем, который на вас напал? – спросила невидимая собеседница. – Ему дали несколько лет, он отсидел. Потом лежал в психиатрии, потом уехал из города. Я не знаю, где он сейчас. Но мне постоянно чудится, что он рядом… – Секунду. – Густая тишина, и затем судорожно: – Нашла. Начинаем. Упала трубка с тихим всхлипом. Яна, закатив глаза, рухнула на пол. Начинаем. * * * …Открыв глаза, он сморщился, ощущая слабый свет от тусклой одинокой лампочки. Старый письменный стол под руками – раньше он делал здесь первые домашние работы по русскому и математике, потом конструировал деревянные самолеты, а потом отец решил, что он уже может ездить на охоту. Фотография чуть дрожала в руках. Он прищурился, разглядывая тонкие черты, хоть и знал каждую наизусть – и широкую улыбку, и чуть раскосые глаза, и цвет волос, и тонкую белую шею… В колледже он купил этот снимок у знакомого. Яна, веселая первокурсница, тогда еще не пропитанная едким перегаром и сигаретным чадом, стоит вот тут, сверху. Он погладил ее затертое лицо. Янка… Палец огрубевший, шершавый, с оборванными заусенцами. Даже касаться ее такими пальцами не хочется, слишком она красива для его мозолистых рук. В комнату нырнула мама, как всегда, с равнодушным, безжизненным лицом. – Есть будешь? – спросила она. – А что на ужин? – Фотография спокойно лежала в его руках. Только здесь, в детской комнате, он мог гладить ее лицо, не боясь ничьего осуждения. – Утка с яблоками. Его плечи окаменели. – Я не хочу. – Ну смотри. Папа только вчера настрелял, мясо сочное, вкусное… – Не хочу! – Понятно, – ответила мама, пристально вглядываясь в его лицо. – И нечего так орать. Она ушла, а ему хочется, чтобы она забрала с собой и его мысли. Рыжий осенний лес, застоявшаяся вода в лужах с гниющей прелой листвой, над головой истошно кричат птицы, но он не может разобрать их голосов. Словно грачи на погосте. – Я замерз, – шепчет он и напарывается на суровый отцовский взгляд. – Не ной. Настреляем дичи и поедем. Они лежат в кустах, подстелив под себя куртки, но даже так холод проникает в тело, поселяется стужей в хрупких костях. Сын упрямится и ноет, не хочет лежать часами у затуманенного озера и дожидаться жилистых, худых уток. Отцовские глаза горят нездоровым блеском. Нет! Он не будет вспоминать о том, как плакал над окровавленной тушкой, как в ужасе смотрел на свои мелкие перепачканные ладони, как отшвырнул тяжелое ружье куда-то в кусты. – Добивай, – рычит отец в самое ухо. – И не хнычь, ты же мужик. Мужики любят охоту. И мужики не плачут, не позорят своих отцов. Он не будет об этом вспоминать, он пообещал. Как пообещал себе больше никогда не ездить на охоту, и все еще сдерживал это обещание – то занятия в колледже, то день рождения друга, то «болезнь». Если не вспоминать, то все нормально. Не есть настрелянных уток. Не думать о крови на ладонях. Не думать о снах, где она, Янка, бежит от него по ветвистым черным коридорам и кричит во всю глотку, а он догоняет, сжимая в руках тяжелое черное ружье с капельками от осевшего тумана… Нет! Она отказала, еще и высмеяла его – все, как он и думал, но все равно ведь пошел, больше не в силах бороться с этим выжигающим нутро чувством. На следующей перемене он стоял и смотрел на Яну стеклянными глазами, гладил холодный нож, припрятанный в кармане куртки. Теперь этим ножом, наверное, мама резала свежих уток – сочное, вкусное мясо. |