Книга Рассказы 40. Край забытых дорог, страница 39 – Андрей Дёмин, Мария Хакль, Ирина Невская, и др.

– Мне плевать, – сказал он.

Она горестно покачала головой.

– Я говорила Инжу, что от тебя не будет толку, что лучше отдать, но… – Она махнула рукой. – Гребаная машина производит все больше брака, который мы не прокормим. То, что мы продаем этот брак, а не жрем его сами, – невероятно удачная сделка! Будь благодарен за то, что остался!

– Я благодарен.

Док слабо улыбнулась.

– Значит ли это, – сказала она, – что ты теперь будешь отводить Бесов к таберам по своей воле?

– Значит, – скрипнул зубами Поль. – Буду.

– Хорошо. Тогда держи.

Что-то горячее упало Полю в ладонь. Это оказалась сияющая неоном Шерифская звезда.

– Валялась на песке.

Поль оглядел ее. А затем, приложив немного усилий, скатал из звезды неаккуратный шарик. Тот потрескивал, мигал и, в целом, кажется, прощался с жизнью.

– Нам не нужен Шериф, – сказал Поль. – У нас есть я.

– Упрямый какой. А, кстати, По… ль, – спросила Док. – Ты зачем в контейнер заглядывал?

– Шериф попросил, – сказал Поль. – Перед смертью. Сказал, загляну в ящик, увижу, что внутри, и пойму, почему он убил сына барона. Узнаю правду о нашем городе.

– И что ты там увидел?

– Замороженный ребенок, – пожал плечами Поль.

– Не замороженный, – поморщилась Док. – А в криосне.

– Ну да, – кивнул Поль. – Ничего такого. Наш обычный товар.

Всё вокруг причиняло старой Нэн беспокойство.

Вот уже несколько дней она бросала любые дела, за которые бралась, а к тем, что требовали отлучиться в погреб или на кухню, не притрагивалась вовсе.

Осень давно взмахнула над долиной своими рукавами цвета охры, но никто так и не приехал сеять озимую пшеницу. Поля по краям широкого тракта, перепаханные ещё год назад, поросли буйными травами и превратились в луга, и теперь нельзя было точно сказать, касались ли их когда-нибудь человеческие руки.

Каждый день старая Нэн спускалась с крыльца своей гостиницы, одиноко стоящей у дороги, и оборачивалась к югу. Она ловила взглядом хвост узкой тропинки, убегающей от неё по лужам за вековой лес туда, где пряталась единственная в округе деревня, но всё было впустую: даже вечерами, когда изо рта старой Нэн вырывались облачка пара, не виднелось над деревьями ни одного дымного следа. Упрямо кутаясь в потемневшую от времени шаль, она стояла и смотрела на юг до тех пор, пока глаза её, давно растерявшие свой васильковый цвет, не начинали слезиться. «Наверное, берегут дрова к зиме… Да и не так уж холодно нынче», – приговаривала тогда старая Нэн, утирая глаза онемевшими пальцами. Потом особенно глубоко вдыхала дурманящий острый запах сырой земли и ставила точку в немом споре сердца и разума: «Никто сегодня не придёт. Пора возвращаться». И плелась назад, ведомая огоньком единственной свечи, которая горела в окне обеденного зала. В скрипе каждой ступеньки широкого крыльца, будто успевшего подрасти за время, пока она зябко переминалась у тракта с ноги на ногу, ей чудилась насмешка.

Указом графа танберрийского именно жители южной деревни должны были возделывать поля в долине. «Они уже потеряли два урожая, – снова и снова думала старая Нэн. – Потеряют и третий, если озимые не засеют на этой неделе. Чего они ждут?» И в сотый раз, по словечку и по косточке перебрав в уме всё, что знала о земледелии, она отвечала сама себе: «Долину могли забросить на целый год лишь затем, чтобы поля “отдохнули”. Вернув ненадолго власть природе, в следующем с них надеются собрать двойной урожай одним махом…»