Онлайн книга «Рассказы 38. Бюро бракованных решений»
|
– Извольте сюда. Стену гримерной украшал огромный портрет Островской. Балерина была красива некоей мистической красотой. Полупрозрачные глаза, светлые завитки обрамляют высокий белый лоб, манящая улыбка. Повсюду висели афиши с ее изображением – это прекрасное лицо знал весь Петербург. «Хороша!» – подумалось Ромашову. Хотя хозяйки несколько дней как не было в живых, все вокруг хранило ее след. Стул чуть отодвинут, косметика в рабочем беспорядке, чашка с темными следами кофе, припыленное пудрой зеркало отражало батарею балетных костюмов. – Добрый вечер, Михаил Игоревич, – послышался вкрадчивый голос. Ромашов обернулся. Человек в дорогом фраке, стоявший в проходе, был уже немолод, с сединой в бакенбардах и благородным, спокойным лицом. – Господин директор? – Нет. Мужчина вошел в гримерку и, откинув полы фрака, уселся на единственный стул. Оставшийся стоять Ромашов отметил, что его лицо окрашено в нездорово сероватый цвет. Будто тот плохо ел и мало спал в последнее время. А глаза… они казались мертвыми. Меньше всего этот человек походил на директора театра. – Я граф Мещерский. Думаю, вы обо мне слышали. Ромашов слышал. Богатый и влиятельный меценат, знаток и любитель искусства, неофициальный покровитель столичных театров. – А вы – подполковник лейб-гвардии Ромашов. Кавалерист, участник сражений, неоднократно награждены за бесстрашие, отвагу и решительность, – сцепив руки на коленях, произнес Мещерский. – Что ж, именно такой человек и должен расследовать убийство Иры. – Простите? – Я хотел посмотреть, кому выпало заниматься этим делом. А заодно и предложить посильную помощь, ежели потребуется. – Не думаю, ваша светлость. Убийца известен. Дело пустячное. – Быть может, и пустячное, однако ж нынче, когда повсюду смутьянство, разброд и беспорядок, для полиции даже пустяк может обернуться непосильной задачей. Поэтому я рад, что убийством Ирины занимается военный. Арсеньев должен понести наказание. – И понесет, – кивнул Ромашов. – Позвольте спросить: вас это заботит сугубо из любви к балету? Он отчетливо понимал, что дерзит, но прямой вопрос о связи с Островской был бы дерзостью куда большей. – Разумеется, нет, – ответил граф. – Ирина – она… Мещерский повернул лицо к столику под зеркалом; едва касаясь, прошелся пальцами по кромке кофейного блюдца. – Она была необычайной женщиной. Ее талант, красота – это лишь оправа. Настоящий бриллиант – сама Ирина. Драгоценность, каковой еще не было. Со скорбной улыбкой граф воззрился на портрет Островской. «Драгоценность, значит?» – подумал Ромашов. – Позволите мне бестактный вопрос?.. Известно, что у всех балерин имеются покровители, и характер отношений между ними тоже… известен. Вы были близки с Островской? Уверяю, этот разговор останется между нами. – Близки? О да. Но вам, боюсь, такой близости не понять. Прошу меня простить, но вашему брату известна лишь низшая из форм любви, доступная через банальное совокупление. Ромашов отметил, с каким отвращением Мещерский произнес последнее слово. – Мы беседовали – порой часами. Обсуждали театр, книги, политику. Она была умна, прекрасна, слишком чиста… Ромашов подождал, пока Мещерский продолжит, но, так и не дождавшись, осторожно произнес: – Но вам ведь известно, что Арсеньев… кхм-м… Граф поднял руку, приказывая Ромашову замолчать. |