Книга Рассказы 37. Прогноз: замыкание, страница 29 – Олег Савощик, Вадим Ксандров, Надежда Ожигина, и др.

– А ты реально писателем был. Твои «Повести на обоях» – удивительный сборник, живой и острый. Так слышать музыку «дна»… Что уставился? Да, читал. Мне твои рассказы подбирали особо. Я к Маринке подкатил за набросками, а она ни в какую, стерва! Ну, я визитку «Залога» и сунул, чтоб не маялась дурью.

Арсеньев лежал на полу, среди обломков настырных «жуков», и ему казалось, что вся эта чушь – про кого-то другого, не про него. Чьи там повести читал пьяный Генрих? К кому он, скотина, опять подкатил?

– Знаешь, как я сражался, когда ты побывал в «Залоге»? Подкупал, шантажировал, клянчил! А твою совесть увели из-под носа. И обидно же, не прижилась, такой «материал» загубили!

Влад чуть приподнял голову и посмотрел на Генриха:

– Зачем тебе моя совесть?

– А я ценитель-гурман! И еще твой кузен по цеху. Что? Не тяну на поэта? Правильно, теперь не тяну. Романы можно лабать, а когда рифмы теряют силу, становятся плоскими и банальными, не пропущенными сквозь мясорубку сердца… Э, да что тебе объяснять! Кончился поэт Гена Ремезов, выблевал смысл всей долбаной жизни. А теперь появился шанс. Когда думаю об этом, руки дрожат. Будто в прошлом был наркоманом и опять поманили дозой. Слушай, ты даже не удивляешься! Тебе по фигу, угадал?

Генрих – иди ты, поэт Гена Ремезов! – вдруг от души потянулся, с хищной ленью, с кошачьим изгибом, неожиданном в богатом теле:

– Теперь тебе долго все будет по фигу. Гибель сына, уход жены. Даже мое предательство. Может, оно и к лучшему? Чтоб ты знал: совесть выдрать непросто, эта скотина зубастая, вгрызается – не отдерешь. Недочистили твою совесть, а я учуял, сберег, я ж как фанат-ботаник возился, проращивал, удобрял.

Влад осторожно сел на полу. Руки в осколках, залиты кровью. Пахнет кислым, как там, в больнице. Генрих мог не рассказывать дальше. Ничего ему не привили, наоборот, украли последнее, снова ввели раствор, и он выблевал «корешки». Теперь Генрих попьет гормоны, прорастит украденный «материал», чтоб прорваться на место Канцлера. Ценою его, Влада, семьи. Ценою Маринки, Мишки. Хоть какой-то тяги писать и жить…

И этот паскудник прав, Владу уже все равно. Настолько, что даже не страшно.

– Рад, что ты не обидчив, старик. Я ведь многое тебе дал, протащил за собой в Белый город. А с тебя нужна только подпись, что заем прошел добровольно. Так что давай без глупостей.

Влад по-прежнему не смотрел на него и думал, что не умеет – без глупостей.

– Кровью пойдет? – показал средний палец.

– Шутник! – захохотал Генрих Ремезов, Влад засмеялся в ответ и ударил его по горлу. Кулаком с зажатым осколком. Подписался за все алым росчерком.

Лишь когда на полу стало жарко и липко и гостиная сделалась алой, Влад перестал бить осколком и позвал уцелевших «жуков»:

– Убрать! – приказал он ботам, и те деловито засуетились, вгрызаясь в еще теплую плоть.

Главный дефицит Куатауна – это не совесть, нет. Это кислород. Чистый и сладкий, ублажающий мозг, такой густой, что можно есть ложкой, как сливки, взбитые в облако пены. Влад хотел одного: дышать! Двигать саднящими легкими, перерабатывая ценный газ, загоняя его, как мехами, в топку жаркого сердца, откуда кислород, точно лава, растекается по всему организму!

Тонкая струйка бьет в ноздри, те растопыриваются, как пятерня, чтобы схватить, оставить себе, Влад открывает рот, все щели и поры лица расширяются, лишь бы не упустить, впитать каждую молекулу газа. Мозг получает дозу и пробуждается ото сна.