Онлайн книга «Рассказы 28. Почём мечта поэта?»
|
Эстель Квантильяновна слушала, не перебивая. Все крепче сжимала перчатки – из чего, интересно? Не шерсть, не шелк. Красивая какая материя: ворсистая, с отливом… – И что же? – наконец спросила гостья. – Как думаете с этим справиться? – Да вот, изучаю помаленьку, – вздохнул председатель. Потеребил брошку. – Классифицирую… Думаю. Из других артелей председатели помогают. …После ухода Эстели никакого заседания уже не вышло. Не клеилось обсуждение, особенно дрянным казался желудевый кофе, не хлопали ящики с бумагой, не стучали машинки. Покурили да разошлись, вздыхая. Федор замешкался, складывая брикетики у камина: любил, когда все стояло ровно, все на виду. Закончив, обернулся. Увидел, как председатель курит в форточку. Смотрит в переулок, в который свернул нарядный локомобиль, увезший жемчужную Эстель из их серых будней. – Не в гости она заходила, – произнес председатель упавшим голосом. – Проверяла. – Кого проверяла? – спросил Федор. – Нас. Меня, – отозвался Иннокентий без всякой интонации. Потеребил мочку уха и уставился вдаль. – Если проверяла – зачем же ты ей про архетипы выложил? – Да знала она и так. Они ведь мне и ли… материалы передали, чтоб сообразил, значит, что делать. Чтоб придумал что-то. – Что за материалы? Скажи. Может, вдвоем придумаем. Председатель погасил сигарету о подоконник. – Да что теперь… Поздно уже. Да и тебя зачем в это впутывать? Ты печатай, печатай. Вторую статуэтку возьмешь – переселят куда повыше. – Председатель вздохнул, перевел взгляд с неба на потолок. – Иди, Федя, домой. Иди. Федор пошел. Пошел, постукивая подошвами по асфальту, пиная носками смерзшиеся комки. Вдыхал холодный запах – терпкий, сигаретно-бесснежный. В первый раз, кажется, не торопился к паровику, в первый раз с тоской подумал о доме. О соте. О – ячейке. О «чей – я?». Сам себе удивлялся – вяло, негромко. Вернувшись, не захотел ни перловки, ни специй. Забыться бы, да сон не шел. Выйти бы, да холодно на улице. Согреться бы, да внутри холодно, холодно и колко внутри. Сел за машинку. Заправил лист, передвинул каретку. Пальцы сами побежали привычно, ловко. Пощелкивали литеры, звенела в конце строчек каретка – легко печаталось, светло. Глянул на бумагу – ишь ты, накатал сколько! Вчитался – и пальцы онемели. Будто кол в позвоночник вогнали. «Серый шелк. Горький кофе. Ласковые глаза. Кружевная шаль». Федор перевел остекленевший взгляд на название. «Озябшие душистые руки». Сидел с секунду, раздавленный не страхом – ужасом. Затем схватил лист, искрошил в мелкие клочья, клочья бросил в камин, все брикеты, что попались под руку, сунул сверху, яростно зашуровал кочергой, разбрызгивая искры, шипя, дуя на пальцы. Снова бросился к машинке, закатал рукава, принялся строчить, строжайшим образом следя за каждой буквой. «Он шел по асфальту, выглядывая в трещинах не то оправдание себе, не то причину, затуманившую голову, лишившую покоя, будто дымкой окутавшую… И вставало, вставало в памяти: как летели по небу облака, как просвечивали легкой голубизной по каемке. И голуби, полоща крыльями, поднимались, кружили… Ладони потеплели, будто сам взял в руки голубя: сизое тельце вибрировало, внутри, под крыльями, под перьями, перекатывались волны клекота. Он вскинул руки и отпустил птицу в небо, и сам задрал голову, глядя в летящие облака…» |