Книга Рассказы 27. Светлые начала, страница 19 – Алексей Коробков, Татьяна Леванова, Анна Бурденко, и др.

И глаза. Глаза – эти точно из детства, из забытых, затаенных кошмаров. В них полинявшее жаркое небо, всё в трещинах и потеках от знойной безжалостной дрожи. И в потертой радужке – голубика, зрачок с переливом росы, с мучнистым сизым налетом. По всему лицу кракелюры, оно смятое, это лицо, как гофрированная бумага, из которой Владик делал поделки на давних уроках труда. Всех этих складок, морщин и впадин хватило бы на несколько лиц, если разгладить и растянуть, но Владику не хотелось.

Одного такого лица было уже с избытком.

Нищий стоял у дверей аптеки, заслоняя собою вход, и протягивал к Владу руку, требуя на поправку здоровья. Он даже пах по-прежнему!

В аптеку Влада погнала Катерина, но с перепугу он позабыл, что за лекарство просила жена. Владу стало не до таблеток, вдруг оказалось, что радостный май умеет душить, как наемный убийца, закинув на горло удавку из запахов.

Он обнаружил, что вымок насквозь, рубашка под курткой и джинсы с трусами – все стало влажным и липло к телу, даже кожа вдруг отсырела, и по ней противно текло. В голове что-то бухало, пробивая кувалдой дорогу к трусливому сердцу, будто долбили дыры под сваи и попадали прицельно по нервам, так, что Влада замкнуло до полной потери речи.

Он стоял, смотрел и боялся. А потом вдруг сорвался в бег.

– Эй, чумовой! – крикнул вслед нищий. – Здоровье поправить, эй!

Впервые Владик его увидел, возвращаясь домой из школы, тогда еще городской. Нищий в перчатке с порванным пальцем и в лыжной шапочке петушком выпрыгнул откуда-то из стены, едва не сбив Владика с ног, и ткнул в него своей грязной ручищей:

– Малой, дай хоть десять рублей! На поправку здоровья, а?

Владька шарахнулся и завопил, шедшая за ним тетка с перепугу огрела настырного нищего авоськой с кефирной бутылкой, та выпала, точно рыба, прорвавшая крупную сеть, и разбилась с веселым звоном, засверкала чешуей на асфальте, растеклась белой жижей на радость котам, медленно, густо, пахуче.

Тетка запричитала, Владька хихикнул, свернул во двор и припустил домой. Он получил четверку, на улице хозяйничал май, украшая деревья зеленым дымком, поэтому, встретив приятелей, закинул портфель на крышу сарая и, как был, в школьной форме, в белой рубашке, отправился покорять просторы неведомых джунглей. Только в самом дальнем чулане сознания притаился загадочный нищий, сбежавший из жуткой детсадовской сказки: когда Владька терял игровой азарт, останавливаясь отдышаться, к нему из чулана тянулась ладонь в вязаной драной перчатке и пыталась схватить за вихры. Владька пугался не то чтоб сильно, он уже перерос страшилки, те, что рассказывали душным шепотом, прячась в траве за верандой.

Чтобы избавиться от надоеды, он прогулял до вечера, до прозрачных весенних сумерек, дождался голодной усталости, потеснившей нехорошего деда, и только тогда побежал домой.

– Мама! – крикнул он сходу. – Мам, я гулял, что у нас на обед?

Но мамы в комнате не было. Там были папа и бабушка, дальняя, деревенская, собирающая мамины вещи в потертый, потрескавшийся чемодан.

– Мама уехала, – сказала бабушка. – Теперь будет жить в другом городе, ее направили по работе.

– Я поеду с ней! – решил Владька. – Она же мама, я с ней!

– За границу так просто не пустят! – ответила Владику бабушка, строгая, как генерал. – Мама сказала, когда обживется, сразу тебе напишет.