Книга Рассказы 23. Странные люди, странные места, страница 52 – Володя Злобин, Дарина Стрельченко, Александра Пустовойт, и др.

– Давай! Давай! – жарко шипела стрекоза. Я оглянулся – свет из окон не отражался в ее огромных сетчатых глазах. Череда золотых квадратов скользила по моему лицу, будто бусины, которые стремительно перекатывались по черной спице.

Земляничную дурь вышибало из головы могучим встречным ветром. Стрекоза расплывалась в тумане, желтые глаза по обочинам вспыхивали и гасли.

– Стой! Стойте! – заорал я изо всех сил. Потоки ветра сбивали с ног, снег хлестал щеки – как в ту первую ночь. Вагоны свистели мимо, уже мелькали, змеясь по заиндевелым стволам, красные хвостовые огни… Моя возможность вернуться. Катя. Слякотный, залитый огнями Крапивинск. Наша раздолбанная съемная кухня. Дрянной кофе. Старая кровать. Этот мальчик, светленький, спящий у нее на руках… Если только я вернусь домой. Этот поезд – мой последний билет домой.

Мой билет.

Я сунул руку в карман и судорожно зашарил за подкладкой. Вытащил серебристый кусочек фольги, замахал им перед громадой поезда, заорал изо всех сил:

– У меня есть билет! Стойте! Остановись! Есть билет!

И поезд замедлил ход.

Я называю это место пепельницей. А себя окурком. Меня уже выкурили, но пара затяжек все же осталась. Я окурок из пачки «Dunhill». Моя фамилия звучит как «Dunhill», только пишется по-другому. Остальных сигарет не осталось. Одинокий окурок в пепельнице. Никого из семейства Данхилл больше нет. А у меня даже ничего не сломано, ни единого пореза, ни одного синяка. Я самый удачливый окурок, мать его, в этом гребаном мире.

Лечат здесь цветотерапией – исключительно серым, не пятидесяти оттенков, а одним единственным, пепельным. И водой. Обычной водой без вкуса и запаха. Видимо, на минеральную наше государство не желает раскошеливаться. Хотя «пепельница» больше смахивает на благотворительное заведение – уж больно тут у всех участливые рожи и слишком мерзкое название «Возрождение». Вот только у меня нет стремления к саморазрушению: не бьюсь головой о стену, не плачу, не молю о священнике, не требую валиум, или марихуану, или придорожную девку с триппером, даже скромный вегетарианский рацион вполне устраивает – то что-то ржаное, то что-то овсяное, раньше бы уже заржал или замычал. Я отпустил ситуацию: понимаю, исправить ничего нельзя, главное – провести в «пепельнице» май.

А вообще, зачем и почему я не спеша догораю в пепельнице? Другие в кабинете Главного кричат «не может быть» или «как же так», но я крепкий орешек, я кокос, вашу мать.

Главный у нас типа психолога, но мне кажется, это не так, он коп. Точно коп. Каждый день расспрашивает меня о той поездке и ждет, что вот-вот собьюсь в показаниях, но я кокос. Вообще-то меня зовут Джексон. И практически всегда меня переспрашивают: «Это фамилия?». Мой отец пару месяцев любил мою мать на койке, над которой висел постер с заметно побелевшим Майклом, а когда узнал, что та забеременела, свалил. Уже в роддоме мать сказала акушерке, что Джексон – единственный настоящий мужчина в ее жизни, ну и назвала меня в честь него. Вот только имя Майкл ей чем-то не угодило. Имени генетического отца я никогда не спрашивал, зачем? Звал его, как мать, гондоном. Мать вспоминала отца раз в год – на мой день рождения.

– Ты уродился вылитый он. Жаль, что этот гондон не воткнул свечки ни в один из твоих пирогов! Будь он проклят! Чтобы какая-нибудь грязная девка откусила ему поганый прибор! Господи, будь справедлив, пошли ему рак простаты!..