Книга Рассказы 21. Иная свобода, страница 34 – Владимир Румянцев, Игорь Вереснев, Сергей Седов, и др.

Распорядившись так, она сбросила сумку на пол, закатала рукава, убрала волосы и, достав снадобья, принялась толочь их в ступке. Затем отправила дочь большухи за чистой водой, смешала травы и залила их отваром из кожаного мешочка.

– Вот, – девочка присела на край лавки и подала Исиокке чашу, выдолбленную из дерева. – Пей.

Девушка обратила к ней заплаканное лицо, на котором заплыл один глаз, и потянулась было за чашкой, но тут же дернулась, скривилась, сжалась и всхлипнула.

Тогда Тива осторожно наклонилась и поднесла чашку к разбитым губам. Исиокка сделала несколько глотков, зажмурилась и снова упала на ложе, разразившись горькими рыданиями. Девочка хотела погладить ее по волосам, но вовремя заметила спекшуюся на прядях кровь и отдернула руку, принявшись готовить другое снадобье. Исиокку била болезненная дрожь, иногда она дергалась, как от удара, и начинала плакать громче, иногда замолкала испуганно.

– Кто ее так? – спросила девочка, отвернувшись от соплеменницы.

Большуха, обычно невозмутимая и покойная, точно старое древо в роще, скрипнула зубами.

– Не говорит. – Она сложила руки на животе. – Но тут и гадать не надо, кому такая пакость могла в голову взбрести – беркута неволить. – Женщина гневно оскалилась, и Тива вспомнила, почему большуху, прежде чем она стала ею, называли орлицей.

– Братья говорят, чужак вместе с их предводителем утром пришли в дом вождя и до сих пор оттуда не высовывались, – подала голос ее дочь.

Заслышав о бездомных, Исиокка завыла, пряча голову.

– Не надо! – Она затряслась, задергалась. – Не трогай!

– Тихо, тихо, – встрепенулась Тива, – все прошло. Вот, пей. – Она снова протянула девушке чашу, но та, вдруг вскинувшись, перехватила руку шамана, до крови вцепилась в нее изломанными ногтями.

– Почему? – засипела Исиокка. – За что меня… – Она подняла на девочку помутневший от слез и воспоминаний взор. – Я ведь домой шла… а он… – Ее голос задрожал. – А я билась… звала… а меня никто… – девушка снова содрогнулась и зажмурилась, – никто не защитил.

– Мы разденем его донага и подвесим на сук засохшего дерева, так что ему и вовек будет не продолжить род, – пообещала девочка, накрыв ее руку своей. – Беркут станет прилетать каждый день и драть его плоть клювом и когтями.

– Почему он не прилетел раньше? – Исиокка зло скривилась, больно царапая Тиву. – Почему не уберег?..

Она приподнялась на локте, по-птичьи клекоча, но ослабла и упала обратно, вновь погрузившись в полузабытье.

Девочка поспешно напоила ее сонным снадобьем, а когда Исиокка затихла, с помощью большухи раздела и обмыла, залечивая раны густой пахучей мазью и заговором, но даже так девушка то и дело вздрагивала от прикосновений, и каждый раз Тива стискивала зубы, мечтая удушить паршивца, как бешеную собаку, перед этим вернув ему все раны этого тела.

– Что теперь? – спросила большуха, когда девочка закончила обходить комнату с подпаленным пером и распахнула ставни, чтобы вместе с дымом выпустить боль, скопившуюся в доме.

– Раны заживут, – буркнула она, возвращая остаток пера в волосы. – А разум… – Тива посмотрела на Исиокку, скорчившуюся во сне, порылась в сумке и достала пучок трав. – Вот, – передавая снадобье дочери большухи, кивнула девочка. – Размачивайте по щепоти и давайте жевать. Так будет легче.