Онлайн книга «Рассказы 20. Ужастики для взрослых»
|
Муторно, смазанно, в тенях и полутонах на краю сознания поплыли сцены, не желавшие оставаться в памяти. Отпечатки воспоминаний, кляксы и контуры – как пятна Роршаха, как снимки МРТ… Как смутные, размытые образы – лица родителей, которые никак не удается вспомнить спустя годы… Я рванулся обратно по коридору – вниз. Вниз! Мчался мимо комнат, хрустя кусками штукатурки, пеплом и стеклом. В холл с убогими мимозами, к лестнице, к столовой, на выход, бежать, бежать, пока не… Споткнулся о тот же самый обгоревший паровозик, еле удержав равновесие. Уставился в угол, где след копоти вычертил облик моего детского страха. Его не было. Рогатая тень исчезла. На ее месте не было ничего, кроме бледных обоев в желтенький цветочек… которые все равно, черт подери, никак не могли здесь сохраниться. Я же помню этот пожар. Помню, как полыхали стены, как облизывал краску огонь и с треском падали на головы балки. Слышал визг, чуял гарь, трогал набухшие шарики волдырей на пальцах… И смеялся. Я помню… * * * – Лужа, ты че молчишь? Опять обдудонился? – цыкает зубом Ёга, оглядываясь на Тасю. – Небось девок так близко еще не видал, испугался? И ржет, задрав зубы к потолку и выпятив кадык, как верблюд. Его бы по этому кадыку… Тася скучает. Сидит на тумбочке, болтает ногами. Демонстративно. Ёга закипает, видя, что я не реагирую. Подлетает и отбирает подушку, швыряя в угол. Я вскакиваю, но, увидев в его глазах озорной блеск, стискиваю зубы и иду поднимать. Молча. Приношу, отряхиваю, кладу на кровать. Ёга молниеносным движением выхватывает ее и снова бросает в угол. И ржет. – Луж, а Луж, – с ноткой интереса бросает Тася, положив подбородок на ладошки. – А че ты ему не врежешь? Бобик, видя ее ехидную улыбку, подхватывает: – Ссышь? Я знаю, что Бобик и Ёга сейчас ей на потеху устроят зрелище, лишь бы покрасоваться. Этот мерзкий взгляд из-под белобрысой челочки – снисходительный, как будто издалека и сквозь. Точно и правда на лужу смотрит. Такой взгляд только у старшаков бывает. «Греби отсюда, малявка!» – кажется, сейчас процедит она и зашагает, вертя задом, курить в туалет. Этот взрослыйвзгляд, такой неподходящий для ровесницы, высокомерный и презрительный, давит на меня, выжимает, точно тряпку на швабре. Мне больнее и обиднее, чем от любых насмешек соседей. Я теряю контроль – наконец-то. Холодный плотный воздух наполняет дрожащую грудь, и я чужим низким голосом ору на нее: – Пошла в жопу, стерва! Ёга кидается ко мне, я бросаюсь к двери, но передо мной вырастает грузный Бобик. Они вдвоем хватают меня под руки и кричат: «Давай!». Потом Тасин кроссовок втыкается мне в пах, и дальше – только боль. Спустя минуту я скулю и плачу, скорчившись на полу. Любое движение, даже вдох, отдается новым спазмом, новой болью и рыданиями. И унижение. Бесконечное, черное, жгучее. То липкое, мокрое чувство… – Я убью вас!.. – беззвучно шепчу я. – Вы сдохнете, твари… Сдохнете. Они не слышат. Зато прекрасно видят, что происходит. – Слышь, Ёг, он опять нассал! – Фу, и вы с ним живете?! – Тася машет рукой, как веером, точно разгоняя запах. – Лужа, мля, неси швабру, чмо ты ссыкливое! Тебя баба побила, в курсе? – П-пошел… ты… – Ну… – пожимает плечами Ёга. – Раз швабру не несут к Луже… значит, Лужу понесут к швабрам… * * * …Сколько нам было, когда меня подселили к ним? Одиннадцать? Двенадцать? Мог ли я представить, что маленькие люди могут быть такими большими, когда нависают ночью над твоей кроватью и бьют по косточкам и почкам, прижимая одеялом к матрасу? Что сотни ночных кошмаров будут пытать меня по ночам, а потом их место займут кошмары дневные – и так по бесконечному кругу? Что разбитые губы так саднят и мешают говорить? Что от каждой жалобы воспитателям становится больнее вдвое, а от каждой попытки дать сдачи – втрое? Мог я тогда вообразить, что у девочек с косичками и бантиками такие острые ногти? И что им разрешено бить меня в пах, чего не делали даже мрази-соседи? |