Книга Рассказы 20. Ужастики для взрослых, страница 20 – Дарья Сницарь, Николай Романов, Екатерина Весёлая, и др.

– Здравствуйте… Да, произошло… Приезжайте, убита женщина. Да… Нет, это я убил. Запишите – убил человека… Убил трех человек…

Густые грязно-серые сумерки сочились через окошки под крышей. Пахло дохлой кошкой, гниловатой зацветшей водой и гарью. Под ногами хрустело стекло, скрипела зола. Наполовину разбитый кафель стен был измазан мелкими закорючками, цветастыми граффити, анархией-матерью-порядка, именами, проклятьями, признаниями и пентаграммами.

Эти кафельные стены когда-то были сравнительно чистыми – по крайней мере, чище, чем в комнатах и коридорах. Столовая. Большой полустерильный зал с шестью несущими колоннами, пропахший какой-то сладковато-горелой кухонной гадостью: смесью недоваренной каши, пережаренных котлет и пресного жидкого супа с одиноким листом капусты. Больше от тех запахов здесь ничего не осталось, как и от тех, кто их так ненавидел.

Все выросли. Некоторые даже умерли. Кого-то время отпустило, иных – пережевало и проглотило. Кого-то сожрало с потрохами, не жуя. Меня же, точно в насмешку, как много лет назад, вновь гоняет пинками по коридорам, толкает в спину. Сочится черной водой из сырых стен, как желудочным соком, переваривает и не может переварить. Так старшие говорили: проглотишь жвачку – жди, через семь лет выйдет. Вот и я тут вроде этой жвачки.

Только прошло уже больше семи лет, я все прихожу сюда, дышу этим тленом убитого дома, когда-то бывшего целым миром. Я вышел из него давно и навсегда, как мне казалось. Так мечтал об этом, а надо же – вновь сижу на руинах, пялясь в черно-сизые разводы плесени на потолке.

Столовая. Исколотый крошевом острого кафеля рваный желудок этого здания, переваривающего сломанные судьбы. Только здесь был хоть какой-то свет снаружи, только здесь можно было увидеть детали – в коридорах помогал лишь фонарик, а заколоченные окна комнат не пропускали света. Их тьма была не просто густой – она была сухой и дряблой, как кожа старшей воспитательницы.

– Лужа! – вспыхнул голос в голове. Потянул наверх, скрутил сердце, провел когтем про рваной черной ране памяти.

Я медленно поднялся по лестнице на второй этаж, направился в левое крыло, где раньше жила младшая группа. Все еще помню эти обои в цветочек, еще тогда поблекшие, с дурноватой желтизной. Теперь там должны быть голые закопченные стены с выщербленной штукатуркой.

Ничего подобного.

Жуткие грязные мимозы пучками торчали на пыльных обоях, как встарь. Лишь кое-где их закрывали горелые пятна. Я споткнулся; загрохотало, отдаваясь эхом и звоном стекляшек. Взглянул – оплавленный пластмассовый паровозик с отломанным колесом и покосившейся трубой. Не узнал. Не вспомнил.

В свете фонарика эти совершенно неуместные обои приобрели совсем потусторонний вид. От дрожащего синеватого блика бледные мимозы тоже задергались – казалось, вот-вот разбегутся, как тараканы.

Не разбежались. Зато проступили черточки старых надписей и корявых рисунков. Детские сумбурные каракули, рожицы с рожками, кривые буквы. И длинная-длинная черная тень в углу тянется рогатой головой под потолок…

Оглянулся – никого. Никаких длинноруких монстров с ветвистыми рогами. Никаких острых зубов, обгладывающих мою живую кровоточащую плоть… Никаких рваных ран от черных когтей… Никаких кошмаров с пожирающей меня тварью, от которых я мочился в постель, когда был маленьким. Никаких острых кулаков, сующих под ребра тычки, никаких липких рук и ожогов пощечин…