Онлайн книга «Рассказы 16. Милая нечисть»
|
Сполз с подстилки. – Давай, давай, – отчаянно подбадривал домовой. – Согнись и пальцы в рот… На пол полилась затируха, зашлепал липкий мякиш, а потом горлом пошла густая желтая жижа, и я чуть не захлебнулся. Афанасий суетился рядом, хлопал по спине, охал, плакал, подставлял синенький в белый горох платок… – На… утрись… Водички? – Водички, – прохрипел я, стоя на четвереньках. Афанасий испарился, а у меня подогнулись локти, и я плюхнулся в лужу блевотины. – На, на… Пей… Все должно выйти, вся отрава… – Зачем нас травят? – выговорил я, стуча зубами о жестяную кружку. – Не всех, не всех, – выдохнул Фонька, прижимаясь ко мне теплым тельцем. – Только тех, у кого кровь больше не нужна. Дурачье, дурачье… Они, – крутанул пальцем, ткнул в потолок, – про группы говорили, про резусы… Говорили, кровь тут частая, портится быстро, про запас не схоронишь… Кормить вас всех дорого, хоть и мрете как мухи. Оставят теперь только с редкой кровью. Не тебя, Ванечек… Я согнулся в очередном приступе; пот лил в глаза, щипало лицо, от запаха спазмом сводило желудок. Афанасий снова исчез и опять вернулся с полной кружкой, поцокал горестно, окатил водой. Бросил кружку, схватил меня за обе руки, вливая тепло. Стремительно белея, забормотал: – Все, все… Лучше сейчас будет, лучше… Вот они дурачье… Кровь-то брать нельзя, запрет, запрет это великий. Ничем это хорошим не кончится, истают только… А они берут, да как использовать-то – не чуют. Знай переливают солдатикам своим… А на крови-то всякое волшебство бывает. Кого найти, кого спрятать, кого вовсе воротить… Кровь-то не водица… Я проснулся от грохота. В глаза било ослепительное зимнее солнце. По коридору волокли труп. Мы и раньше слышали эти звуки, но только ночами, сквозь стон и сон. А теперь… Уносили одну из трех сестренок – тяжелые казенные башмаки громко стучали по полу. Нас осталось восемь – почти как предсказывал Фонька. Только я выжил лишний – восьмой, с ненужной своей кровью. А потом Афанасий пропал, и меня затрясло от голода, страха и какой-то чумной, невеселой легкости. Я с каждым часом шагал все выше, уходил все дальше, и где-то далеко звенели зовущие бубенцы… Прошло кто знает, сколько дней, когда домовой влетел в мою комнату, встрепанный и потный, с горящими глазами, с зубами, выбивающими дробь. Я распахнул руки, и Фонька врезался в меня обледеневшим комом. С усов потекло. – Где ты был? – чувствуя, как дрожит голос, крикнул я. – Ты куда девался? Иди сюда… Дай… На… надевай! Ты же сейчас растаешь просто, ледышка… Я грел в ладонях его посиневшие кургузые пальцы, дышал на ладони, а Фонька все икал, зубом не попадая на зуб, все дергал головой куда-то назад… Наконец я догадался заглянуть ему за спину и обнаружил громадное, перетянутое полотенцем лукошко. Под полотенцем оказался хлеб. Целая корзина хлеба… А на шее у Фоньки – я заметил только теперь – болталось ожерелье золотого лука. Дрожа, домовой сунул мне в руку нож, сипло велел: – Чисти! Хлеб я сам поделю… Накорми своих козлят. Надо сегодня уходить. Потом поздно будет. Потом никого не останется… – Да как мы уйдем? Куда? – Я где, думаешь, пропадал? Я с братцем своим тер. Примет он вас. Только лес перейти, а у опушки он встретит, отведет домой. Ты уж ему верь… – Как ты до брата-то добрался? Ты говорил, уйти не можешь! |