Книга Рассказы 15. Homo, страница 44 – Андрей Лобов, Наит Мерилион, Анна Грин, и др.

– Я… остановился на чашах, кажется. Карьянг держит две чаши в ладонях, две стоят на его коленях, и две – у подножия. Ради справедливости каждые пять лет отец меняет все чаши местами. Те, что были на руках, опускаются к ступням, а четыре других занимают положение выше. Так что каждая пара получает свою порцию солнечного внимания города. Я родился в одной деревушке в год, когда моя чаша только поднялась на ладонь Карьянга. Отец всегда пристальнее следит за теми чашами, что на руках, и мое рождение не прошло незамеченным так же, как и последующие пять лет жизни. А потом мы оказались у подножия.

Прямо возле Кима зажегся люмус, грива вспыхнула голубым.

– Обстоятельства так сложились… Раньше подобного не случалось: в тот год на нашу чашу напали кочевники. Их было много, они долго брели из какого-то города, охваченного лихорадкой. Они были агрессивные, голодные и, конечно, жаждали крови. Одним словом, кочевники… заставили меня назвать очередность смертей каждого жителя деревни. И родителей… и братьев, и сестер… Всех. Я всем выдал смертельные номера. Сто двадцать четыре проклятых номера…

– И Карьянг этого не видел?

– Была туманная ночь, он не видел того, что происходит, но почувствовал пожарище ступней. Тогда отряд императора спустился в низину, но слишком поздно. Деревня была разграблена и опустошена, оставили в живых только меня, чтобы я рассказал о случившемся, но лучше всего за меня говорили мои поседевшие волосы.

– Вот оно что… – Грид зажгла люмусов спокойным желтым, чтобы вытащить Кима из темноты.

– Народ стал страшиться оказаться на чашах у ног Карьянга. Пошли многочисленные переселения, непорядки, изнурительные дебаты. Людей было слишком много, распределение по чашам всех держало в балансе. Но кочевники его нарушили… Меня определили в сиротский дом. Так бы и воспитали меня там, если бы я не заболел местной легендой. У каждого города есть такая…

– Вот как? Должно быть, легенда о сердце города?

– Именно. Жители всегда чувствуют, где именно спрятано сердце их города. У Карьянга оно таилось в одном из храмов. И каждое утро я ходил туда, пока все еще спали. Я просил Карьянга стать моим отцом, взять меня на воспитание.

– Почему другие дети не догадались провернуть это? – усмехнулась Грид.

– Другие дети не выдавали своим родным смертельные номера. Я хотел, чтобы меня воспитал кто-то вечный. Тот, кого я никогда не потеряю.

– И Карьянг, конечно же, сжалился.

– Да. Я был настойчив, и через два года он меня взял.

– Ты просил его каждый день в течение двух лет?

Ким не без удовольствия подметил нотки удивления в голосе Грид.

– Да, но это небольшой срок. Тот случай, когда желание сильнее времени.

Люмусы вспыхивали желтым, голубым, зеленым, окружали Кима со всех сторон. Он готов был поклясться, что уловил в их глазах снисхождение.

– И как ты пришел к музыке?

– Отец жаждал обнаружить во мне талант и пробовал мои силы во всех возможных науках и искусствах. До скрипки мы дошли не сразу, где-то на пике его легкого разочарования, – рассмеялся Ким. – Но с тех пор… я определенно его гордость, а любая скрипка в моих руках звучит чуть ярче и громче.

– И отец так легко тебя отпускает?

– Да, он говорит, что любовь – это свобода. Я оставил ему музыку. Сочинил для него, и звучать она может только на территории Карьянга.