Книга Мой найдёныш, страница 29 – Лена Тулинова

Сама не заметила, что начала говорить, как матушка: мудрёно да напевно. Словно сама себя успокаивала, сердце раненое убаюкивала!

Заяна будто только и ждала, что её отпустят: забрала пустую корзинку и побежала. Леська вышла на крылечко её проводить, и увидала невдалеке, у поворота, плечистую фигуру Калентия. Видно, его не стали удерживать да запирать. Вот и пошёл Зайку провожать.

Может, и сладится у них, может, и научит его Заяна уму-разуму, но Лесняне отчего-то неприятно было видеть, как подруга добежала до Носи и под руку его взяла. Не было у неё больше веры к нему, не было и приязни.

До самого вечера просидела Лесняна взаперти, носа наружу не высовывала. Все дела по дому переделала, чтобы себя занять, а голову от ненужных мыслей опустошить. Но мысли, будто мыши, лезли отовсюду, новые и новые, и Леськину голову покидать не собирались. То думалось ей про судьбу свою неловкую, то про людей глупых и жестоких, и хорошо, что не все такие. То вспоминалось, как леший обидное говорил. А пуще всего думалось про лесного парня, про Белое дитя. Кто он да как зовут его, и что ж он в лесу там делает, совсем один. Ведь невозможно человеку всегда быть одному, тоскливо и плохо ему, если не с кем поговорить ему и некому довериться. А ведь ещё и ранен он, ранен пулей злою, и это тоже нехорошо. Вот пойти бы в лес, да как найдёшь там его, одного, прячется небось…

И матушка всё не приходила да не ехала. Как стемнело, Леська не выдержала, вышла за калитку, на дорогу смотреть. Никого. Ушли два её охранника, покинули свой пост. Нечего их было винить: ушли к семьям, к жёнам да деткам своим, оберегать которых им важнее.

Никого… И тихо так, по-летнему да по-вечернему тихо. Когда ни травинка не согнётся, ни листочек не шелохнется.

Так одиноко вдруг стало Лесняне в этом мире, в этой со всех сторон навалившейся, будто перины, душной тишине, в этом сумраке вечернем, что она едва не заплакала. Запеть бы песню какую, только чтобы тишь да уныние разогнать, да что-то, как назло, на ум одни только протяжные страдания шли. А от них сердечку лишь больнее, душе лишь печальнее!

Словно весь мир оставил девушку одну-одинёшеньку, на краю деревни — как на краю света. И ничего больше в жизни не будет: только это безмолвие и постепенно надвигающаяся ночь.

Долго стояла Лесняна, глядя в сгущающуюся темноту, как вдруг в лесу, где-то далеко, что-то отрывисто и гулко щёлкнуло. Она даже не сразу поняла, что это было. И лишь когда недовольно закаркали вороны, чёрными мелкими пятнышками замельтешили над кронами, еле заметные во тьме, Лесю осенило: выстрел. Она встрепенулась, насторожилась, приложив руки к груди. Но больше ни звука не услышала, помимо тихого и вкрадчивого стрекота сверчка.

Что там происходило? Воля Скорик с ружьём ушёл в лес, а за ним — селяне. Но те, небось, не изловив преступника, вернулись в Овсянники. Так в кого же тогда стрелял Воля? В зверя лесного или…

Не смея даже подумать о своём защитнике, и без того раненом, по чьему следу собирался идти Скорик, Леся вернулась в дом, обулась в юфтевые башмаки, покрепче затянула поясок на платье, схватила свою суму, с которой к больным выходила, и выскочила поскорей на тропу.

— Ты куда это? — как по волшебству, под ногами вдруг завертелся рыжий кот.