Книга Мой найдёныш, страница 21 – Лена Тулинова

— Откуда ты здесь, дядюшка Ах? — спросила Леська, обрадовавшись, что рядом появился друг.

— Я за тобой от самого дома шёл. Мастерица ты во всякое встряпываться, вот что! — пробурчал Ах. — И всё в какие-то истории с парняме!

Лесняна устало вытерла лоб рукавом.

— Да ладно тебе, дядюшка Ах, — сказала она и побрела к старице — обмыть башмак. — Разве я сейчас во что-то встряпалась?

Слово звучало смешно, но девушка даже не улыбнулась. В чём-то и прав был рыжий бородатый лесовичок: многовато в последнее время с нею приключается. Неужто кого из Пятидесятипрогневала?

Леший шёл следом и ворчал. Он повторял, что надо Леське к матери отправляться, что негоже девице жить только под его, лешего, присмотром, что жители Овсянников опасные люди, и что у пятерых стрелятельное оружье, причём у одного пресловутый «тревольвер», который «часто да много стрелит», и что Белое дитё распространяет вокруг себя «тень нечистую», и что даже сам леший боится, а Лесняна дура глупая. После «дуры глупой» ворчание само собой заходило на новый круг, возвращаясь к необходимости жить с матушкой.

Лесняна и сама по матери скучала. Да и страшно было! Но была у неё такая черта: чем чаще ей напоминали да чем дольше упрекали в чём-то, тем сильнее хотелось поступить наперекор. Упрямая она была с малолетства, Травина часто говорила «вся в отца», не упоминая о том, кто он. Леська, впрочем, знала от Заяны и её матери, первой на деревне добытчицы всяких новостей да сплетен: отец её воином был, родом из Железного Царства. Служил, однако, Северному царю, не Железнику. Зайкина мать рассказывала, что лечила его Травина, выхаживала, и замуж вышла, да только недолго счастье длилось. Ушёл на войну, что тогда на восточных границах была, да и не вернулся. Казалось бы, случается такое. Но вот отчего мать не любила про отца рассказывать, сколь ни просила её о том Леська — это девушке было неведомо.

— Хорошо, — молвила она, когда дядюшка Ах передышку взял, — схожу к матери в конце семидневья, проведаю. Спрошу, можно ли у неё пожить, пока в селе люди не успокоятся. Но слышишь, дядюшка Ах? Не навсегда пожить, а недолго. У меня тут огород, да ты, да…

Она обернулась к лесу.

Белое дитя. Крепкая спина, жилистое тело, странно белая кожа. Непонятный страх — и горячее любопытство. Кто он, этот парень? Как выжил в лесу? Что теперь делает?

— Да я, да дитё белое? Он просто глупый мальчишка, — сошёл с очередного витка ворчания леший. — Разве сама не видала?

— Я с ним не говорила и ничего про его глупость не ведаю, — отрезала Лесняна.

— Страх от него идёт и непонятность, — сказал Ах.

— А может, не от него это страх, — сказала девушка. — Не очень-то он с виду страшный.

— Дикий, неведомый, сам боюсь, — подлил леший масла в огонь.

— Будешь запугивать меня, нарочно к матушке не пойду. Ни в конце семидневья, ни когда вообще. На твоей совести будет! —пригрозила Леська.

— Девице твоих лет надо взамужем быть или с родителями жить, — вернулся на прежний круг леший. — Клянусь бородой-бородищей, не к добру это, что ты одна живёшь! А ну как тебя селяне застрелить решат? У одного ружьё, у другого ружьё…

Лесняна сдавленно застонала.

Под неумолчное ворчание дядюшки Аха дошла Леся до дома, помыла ноги, поливая из ковшика нагретую солнцем воду из бочки, и только обтёрла босые ступни куском ветоши, как услыхала шаги. Вздрогнула, обернулась — а у калитки стоит одна из овсянниковских старух. Пожилая, полнотелая Отрада, которую в деревне за глаза Отравой кликали.