Книга Попаданка. Комедия с бытовым огоньком, страница 19 – Елена Саринова

А во дворе меня уж просвещал русоволосый и улыбчивый Мирон (Мавра Зотовна в то время вместе с Анной проверяли что-то в погребах). Он, встретившийся мне у конюшенных воротных створок, поначалу был смущен и молчалив. Провел меня по периметру туда-сюда. Явил барскому вниманию людскую длинную избу, которая сейчас почти пуста.

С другой стороны конюшенного двора указал на (тоже одинокий в эти годы) низенький жеребятник. Во второй половине жеребятника за скромной дверью шорник раньше работал да и жил:

— Дядька Матвей такие упряжи для коняшек барских тут лабал. Такие, что даже из Карачарова за заказом приезжали. И батюшка ваш его чтил. Они всегда на пару, если на охоту соберется барин, то и дядька с ним. Вот и тогда… — Мирон будто бы запнулся на словах. Посмотрел куда-то вдаль (между жеребятником и конюшенным двором). И выдал. — Они же вместе и погибли тогда в аккурат в Покров. Барин и дядька мой, Матвей.

А я нахмурилась… Вот это надо узнать, потому что из ора Иды Павловны я помню, что отец Варвары умер от простуды. И что здесь говорится в данных случаях из уважения к усопшим?..

— Да ядрёный дым.

— Ка-какой? — переспросил пораженно парень.

И тогда! Да, именно тогда поход наш по двору стал гораздо веселей. В смысле слов стало больше со стороны Мирона и окрасов в восприятии. О, я тогда еще не знала, что может выдавать этотулыбчивый нахал:

— А вот здесь у нас а-ранже-рея. Странный сад. И парник вот, рядышком. Раньше много чего там росло, теперь Анка помидоры лишь растит, а огурцами да луком деревенские обеспечают.

Что касается местной «а-ранже-реи», старательно произнесенной парнем по слогам, то я бы тоже ее «странным садом» назвала. И видно было, что из узкого стеклянного короба его давно таскают для замены сломанные в доме стекла. Однако, из правого бока дома к строению вел теплый проход.

Последним, увиденным мною в тот день с помощью Мирона во дворе были уютный, но тоже пустой дом управляющего с голубыми ажурными наличниками и аккуратненькой, точно такого же цвета, низенькой скамьей (именно не лавкой, а скамьей), и огромный бревенчатый амбар… Вот перед ним я на несколько секунд зависла.

— А чё, а вот… — глядя на барыню, многозначительно продолжил мой экскурсовод. — Был тут как-то барин не из здешних, из Москвы, так его ваш батюшка, когда сюда привел…

— Тоже образчик классицизма?

И мы уставились с Мироном друг на друга, как обрадованные дуростью друзья. Нет, а чё? А вот вам и галерея двухъярусная на обоих этажах, и надежные словно колонны, фигурные столбы, и амбарная монументальность.

— Да.

— То есть, тоже классицизм… Так я и думала.

Короче, и двор и, конечно, Мирон оставили у новой хозяйки впечатление. Я какое-то время стояла посреди этого просторного двора, воспроизводя в фантазиях шумящую когда-то здесь жизнь. Сейчас же вокруг шумел листвою вековых берез лишь теплый ветер. А этот двор и этот дом… Нет, всюду тишина…

— Варвара Трифоновна?.. Варвара Трифоновна, бегать по хозяйственным дворам, да еще в вечернем платье, это даже не schlechte form, не дурной тон!

О! И как же я забыла про нее? Хронически бледная и нервически неуравновешенная в последние дни кузина моего супружника, Ида Павловна Штоль (благо погода пока благоволила), каждый день пропадала за высокой деревянной аркадой. Рядом с центральным входом в дом, на узкой дощатой платформе с правой ее стороны для дамы был ширмой огорожен уголок со столиком и мягким креслом. Ида Павловна там практически между приемами пищи и сном жила. Читала книги, вышивала, пила крепкий чай, дремала и бдела. И не за мной она бдела одной! Евлампии каждый день, например, перепадало за громкий смех, Мирону за нерадивыйвнешний вид, молочнице Клаве за громоподобный ор. Лишь Мавру Зотовну вся эта зааркадная критика будто волной огибала. Хотя я точно видела, старушка сама пару раз нарывалась явно на скандал.