Книга Тайны темной осени, страница 79 – Наталья Чернышева

Я осторожно подняла руку, провела ладонью по волосам — они оказались гладкими, шёлковыми, на удивление живыми.

Ещё, ещё. Не бросай меня…

Я гладила. Тельце куклы оказалось неожиданно горячим, как печь. Я ещё подумала, что долго так не выдержу, получу ожоги, но сразу же об этом забыла. Доверие этого искалеченного злой магией существа стоило дороже собственных неудобств.

— Хочешь, нарисую твой портрет? — спросила я, вглядываясь в изуродованное лицо.

Она кивнула.

Хочу

Я осторожно высвободила руку и стала рисовать…

На листках блокнота, торопливо, не особо заботясь о технике, просто так, по наитию. Осенний лес и арбузный мячик в руках. Мангал с готовящимся шашлыком. Девочку с длинными кудрями и чистым взглядом светлых, ещё не тронутых кривой иглой, глаз…

Девочка вправду получалась очень красивая. Кудрявая, светловолосая, глаза в пушистых ресницах, трогательные ямочки на щёчках… Такие дети часто рождаются в семьях, мягко скажем, неблагополучных. У алкашей, у моральных уродов, у тех, короче, кто не просто не замечает ангельскую красоту своего ребёнка, а наоборот, старается изо всех сил её уничтожить. День за днём. Побои, ругань, наказания. Случаются и куда более жуткие вещи. В хронике мелькнёт иногда что-нибудь вроде: и она продавала свою шестилетнюю дочь сожителям за бутылку водки… Или — он проломилдочери-дошкольнице голову гимнастической гантелью, а затем надругался над остывающим тельцем малышки…

Чёрт, что мне в голову лезет?!

Не рисовать плохого, не рисовать плохого, не рисовать плохого…

Лодка. Старая, вытертая, потемневшая от времени, на берегу чёрной реки. Яркое светлое пятно курточки, — девочка сидит на носу, в руках у неё — мячик. И глаза — живые, зрячие. И на светлом чистом лице — ни одной раны, ни даже следа от них. Вместо обрезанного носа — целый. И жаркий ветер играет с пышными кудрями. И в руках — под арбуз раскрашенный мячик.

Это я?Недоверие, изумление, надежда.

Слишком красиво, слишком неправильно, — острой полосой гнев: издеваешься надо мною!

Я удерживаю горячее тельце свободной рукой, огромным усилием воли заставляю себя не отшатываться от растопыренной пятерни с вбитыми в кости пальцев острыми шурупами (ну, и фантазия у ублюдка, сотворившего с бедным ребёнком такое!)

Это ты. Я — художник. Я так вижу.

И тогда кукла сползла с полки, встала у столика, долго смотрела — как, если у неё глаза зашиты, поразилась я, — но ощущение было именно таким: она смотрела. Смотрела на себя. На ту себя, которая по-прежнему жила в ней, глубоко похороненная под болью и страданиями.

Благодарность.

— Останься, — попросила я.

Но кукла мотнула головой и пошла, пошла к двери, и следом за нею пузырились на укрытом красным ковром полу следы, тёмные, жуткие, заполненные сгнившей кровью.

Я всхлипнула, но не проснулась опять. Продолжала понимать, что всё ещё сплю, и в то же время… Медленно, словно преодолевая сопротивление воды, я взяла в руку карандаш. Блокнот закончился. Я сдвинула его в сторону. И нарисовала прямо на столике: себя, сидящую в обнимку с кудрявой девочкой, в СВ-купе поезда Санкт-Петербург-Адлер. Как будто я тётя её, а она моя племянница. И в волосах её — ленточки со стразами, на ногах весёлые розовые «принцесскины» туфли, широко распахнутые глаза смотрят в мир доверчиво и весело.