Книга Кофейная Вдова. Сердце воеводы, страница 93 – Алиса Миро

Ивашка расплылся в улыбке. Ему нравилось, что его посылают не милостыню просить, а в разведку.

— Все узнаю, барыня Марина. Каждую собаку опрошу.

— И пряников купи по дороге. Себе.

Она сунула ему монету.

Ивашка шмыгнул носом, гордо расправил плечи и вышел в морозное утро. Дверь хлопнула, впуская клуб пара.

Марина посмотрела на Дуняшу, которая уже смешивала в миске желудевую крошку с цикорием, сверяясь с берестой.

— Ну, с Богом, — выдохнула Марина. — Производство запущено.

Она взяла чашку с «экспериментальным образцом № 2» (с добавлением карамелизованного сахара).

Вкус был… приемлемый.

Даже интересный. Немного жженый, немного сладкий, очень густой.

— Если кто спросит, Дуня, — наставляла Марина, — говоришь: «Особый рецепт от лекарей заморских». Про желуди — молчок. Это наш секрет. Мастерство.

— Могила! — кивнула Дуняша, ссыпая смесь в банку. — А пахнет-то как… Хлебушком. Уютно.

Марина улыбнулась.

Уют — это валюта, которая зимой стоит дороже золота.

Пока Дуняша фасовала «Боярскую смесь», а Ивашка покорял морозный город, Марина решила проинспектировать подсобное хозяйство.

Она открыла плотную, обитую войлоком дверь, ведущую в сени.

В лицо пахнуло прохладой и специфическим, кислымдухом курятника.

Сени — просторный темный коридор — теперь служили складом и, по совместительству, птицефабрикой.

В углу, отгороженном старыми досками и заваленном горой соломы, копошились пять кур и один петух. Чтобы пернатый актив не померз в тридцатиградусный мороз, Марина велела накрыть их клеть старыми попонами и войлоком, оставив только отдушину.

— Квох-квох?— вопросительно донеслось из кучи тряпья.

— Живы, курилки? — Марина заглянула внутрь.

Петух, Петька, старый и склочный, глянул на хозяйку злым глазом. Ему не нравилось в коридоре. Ему хотелось на печку, в тепло.

— Не смотри на меня так, — строго сказала Марина. — В горницу я вас не пущу. У нас там чистота и гости богатые. А вы — источник вони и хвори. Так что терпите.

Она пошарила рукой в соломе (в плотной рукавице, разумеется).

Нащупала три теплых яйца.

— Маловато, — вздохнула она. — Холодно вам, понимаю. Вся сила на обогрев идет, а не в яйцо.

Она забрала добычу.

— Дуня! — крикнула она в приоткрытую дверь горницы. — Три яйца есть. Желтки тебе на голову (в смысле, голову мыть), белки — в банку, на холод. Будем сбивать глазурь для пряников. И Ивашке скажи, чтоб, как вернется, у кур почистил. Иначе у нас на входе будет пахнуть не кофе, а деревней.

— Сделаю, матушка!

Марина закрыла дверь в сени, отсекая кудахтанье и запах.

Вернулась в стерильный мир кофейни, где пахло желудями и корицей.

«Надо бы им весной отдельный курятник строить, — пробормотала она, моя руки. — Утепленный. С подогревом пола. А то останемся без яиц».

Это была еще одна строчка в бесконечном мысленном списке «Что нужно построить, когда разбогатеем».

Колокольчик над дверью звякнул.

Марина подняла голову от расчетов.

Обычно гости входили с клубом пара, топотом и кряхтением, долго стряхивая снег с валенок.

Этот вошел иначе. Плавно, словно вплыл.

Морозный воздух, ворвавшийся следом, мгновенно смешался с чем-то тяжелым, сладким и тревожным. Сандал. Мускус. Роза. Запах гарема и южного базара.

Гость был высок. Вместо грубого тулупа на нем был длинный, до пят, полосатый халат из плотной шерсти, подбитый дорогим мехом. На голове — не ушанка, а странная, высокая шапка из черного каракуля. Лицо смуглое, как старая бронза, борода черная, ухоженная, напомаженная, острая как кинжал.