Книга Кофейная Вдова. Сердце воеводы, страница 142 – Алиса Миро

— Глеб… — прошептала она. — Он там? Он жив?

— Жив, — хрипло ответила Марина. Голос сорвался и звучал как карканье. — Он там, в церкви. Порядок наводит. Он… он дал мне это. Чтобы я не замерзла. Я мокрая была.

Это была чистая правда. Но звучала она как признание в супружеской измене.

«Он раздел себя, чтобы укрыть меня».

Евдокия молчала. Долго. Снежинки падали между ними, как занавес.

В её глазах не было злости. Там была бесконечная, вековая бабья тоска и понимание. Понимание того, что она — жена, а Марина — та, с кем он делит огонь.

От этого взгляда Марине захотелось провалиться обратно под землю, к грибнице.

— Спасибо тебе, — наконец тихо сказала жена Воеводы. — Чтобережешь его. И город бережешь.

Она отдернула руку от плаща, словно обожглась.

— Иди, Марина. Тебе отмыться надо. Ты смертью пахнешь. Сырой землей.

Евдокия перекрестила её — быстро, мелко — и поспешила дальше, к храму, к своему законному, венчаному мужу.

Марина осталась стоять одна на перекрестке.

Плащ вдруг стал невыносимо тяжелым, как могильная плита. Он давил к земле.

«Я воровка, — подумала она, глядя вслед удаляющемуся огоньку фонаря. — Я украла не только плащ. Я краду её жизнь. И самое страшное — она это знает. И терпит. Потому что она святая, а я… выжившая».

В «Лекарне» не спали.

В окнах горел теплый, желтый свет. Из трубы бани, стоявшей на заднем дворе, валил густой, вкусный дым.

Марина ввалилась в калитку, едва переставляя ноги.

— Матушка! — Ивашка, карауливший на крыльце с топором (защитник!), кубарем скатился вниз. — Живая! Афоня сказал — беда там, земля ходуном ходит, Навь прорвалась!

— Нет больше беды, Вань. Кончилась беда. Загнали мы её обратно.

На крыльцо выбежала Дуняша. Всплеснула руками.

— Ох ты ж, Господи… Матушка! Черная вся, как головешка! И воняет… страсть как! Спиртом жженым, гарью и гнилью!

Марина стянула плащ Глеба. Бережно, как святыню, свернула его подкладкой внутрь, чтобы не испачкать.

— Дуня, в баню. Срочно. Я сейчас упаду и не встану.

— Готова банька, матушка! Как полыхнуло над церковью, я сразу затопила, дров не жалела. Чуяло сердце. И веников запарила, можжевеловых, дух вышибать.

…Через полчаса Марина сидела на полке в парной.

Здесь было жарко, как в аду, но это был правильный, чистый, русский ад. Пахло раскаленным камнем, березовым листом и горьким можжевельником.

Она хлестала себя колючим веником, сдирая с кожей въевшуюся копоть, запах подземелий и прикосновения Тени.

Вода с шипением взрывалась на камнях. Пар обжигал легкие, выгоняя остатки спор и страха.

Она плакала.

Слезы смешивались с потом и стекали по лицу солеными ручьями.

Она плакала не от страха. От облегчения. От дикой усталости. И от стыда.

Она вспомнила глаза Глеба в церкви. Его ярость. Его страх за неё.

Вспомнила глаза Евдокии на перекрестке.

«Что я наделала? — думала она, выливая на себя ушат ледяной воды. — Я же просто хотела выжить. А теперь я узел затянула, который не разрубить. И мы все в нем удавимся».

Но вода смывала всё. Грязь уходила в щели пола, в черную землю.

Марина вышла в предбанник — красная, распаренная, чистая до скрипа, словно заново родилась.

Жизнь продолжалась.

В избе было тепло и пахло хлебом, сушеными травами и уютом.

Марина сидела за столом в чистой длинной рубахе, расчесывая мокрые волосы гребнем. Коса была тяжелой и влажной.