Книга Кофейная Вдова. Сердце воеводы, страница 127 – Алиса Миро

— Ты… — у неё перехватило горло. — Ты там, в степи, под стрелами… о моем деле думал?

— О тебе думал, — просто сказал Глеб. — Хотел, чтоб у тебя всё было. Чтоб «Лекарня» твоя стояла крепко, даже если я не вернусь. Чтоб ты ни в чем нужды не знала и ни от кого не зависела.

Он сжал её пальцы до боли.

— Привезут, Марина. К первой капели. Самое лучшее зерно. Слово дали.

Слезы, которые она сдерживала всю дорогу (и в бою, и в лесу), всё-таки брызнули из глаз. Не от страха. От нежности к этому невыносимому, суровому, практичному русскому мужику.

Это было круче, чем «я тебя люблю».

Это было:«Я позаботился о твоем будущем, даже когда у меня самого его не было».

— Спасибо, Глеб Всеволодович, — шепнула она, утыкаясь носом в его пахнущий гарью, кровью и морозом тулуп. — Только ты сам это зерно пить будешь. Я тебе столько наварю — сердце выскочит.

— Выскочит… — эхом отозвался он, прикрывая глаза. — Оно и так уже… не на месте.

Сани подкатили к городским воротам.

Створки распахнулись со скрежетом.

Их встречали.

Весь посад высыпал, несмотря на ночь. Люди с факелами, бабы в платках, дети. Молва летела быстрее ветра: «Ведьма-лекарка Воеводу привезла! Игнат-кузнец нечисть побил! Живые!»

Сани въехали на площадь перед Детинцем.

Гул толпы накрыл их, как волна. Кто-то кричал «Ура!», кто-то плакал, кто-то тянул руки.

Марина отстранилась от Глеба. Магия близости в тесных санях рассеялась. Они вернулись в социум.

К саням, расталкивая стражу, бежала женщина.

В распахнутой богатой шубе, простоволосая (платок сбился на плечи), с безумными от надежды глазами.

Евдокия.

— Глеб! Глебушка!

Глеб встрепенулся. Он попытался встать, опираясь на борт, скрипнув зубами от боли.

— Дуня…

Марина сжалась. Ей захотелось исчезнуть, стать невидимой, провалиться сквозь дно саней в снег.

Она видела, как Евдокия подбежала, как упала на колени прямо в грязный, утоптанный снег у полозьев, хватая мужа за руки, целуя его грязные, окровавленные рукавицы.

— Живой… Господи, живой… Богородица спасла…

Глеб, морщась, перевалился через борт и спрыгнул к ней. Обнял здоровой рукой, прижимая к себе рыдающую жену.

— Ну всё, всё… Будет тебе, родная. Вернулся я. Жив.

Это была сцена воссоединения семьи. Святая. Неприкосновенная.

Марина сидела в санях, чувствуя себя лишней деталью в этом механизме счастья. Чужеродным элементом.

Игнат уже слез, обнимаясь с сестрой и племянниками. Кузьму качали стражники. Афоня давно шмыгнул в тень под крыльцо.

Марина медленно, стараясь не привлекать внимания, выбралась из саней с другой, темной стороны.

Она поправила сбившийся платок.

Холод снова пробрался под одежду. Тепло Глеба осталось там, в санях. А здесь была реальность.

Она сделала шаг назад, в темноту, уступая место законной, венчанной жене.

«Мое дело сделано, — подумала она горько. — Мавр может уходить».

И тут Евдокия подняла головуот груди мужа.

Она увидела Марину, отступающую в тень.

— Марина! — крикнула она звонко, на всю площадь.

Толпа затихла.

Евдокия встала. Лицо её сияло слезами и счастьем. Шуба была в снегу, но она казалась величественнее любой царицы.

Она подошла к Марине.

И, к ужасу последней, поклонилась ей в пояс. Глубоко. При всем честном народе, при страже, при Дьяке.

— Спасительница ты наша… — сказала жена Воеводы, выпрямляясь. — Век не забуду. Сестра ты мне теперь кровная. Что моё — то твоё.