Книга Кофейная Вдова. Сердце воеводы, страница 101 – Алиса Миро

Евдокия накрыла руку Марины своей ладонью. Сухой, горячей и властной.

— Пойдем со мной завтра, Марина. К заутрене. Вместе помолимся.

— Вместе?

— За Глеба.

Марина замерла.

Молиться за Глеба. Вместе с его женой.

Стоять плечом к плечу под куполом, смотреть на строгие лики икон и просить: «Господи, спаси и сохрани раба Твоего Глеба…»

Для Евдокии он — муж, плоть от плоти.

Для Марины он — кто? Любовник, которого не было? Надежда? Чужой мужчина, которого она привязала к себезапахом кофе?

Это было лицемерие высшей пробы. Изощренная пытка.

— Я… — Марина попыталась найти отговорку, лихорадочно перебирая варианты. — Я бы с радостью, но… У меня платья подходящего нет. Всё в пятнах, да и холодно в церкви стоять, у меня шуба худая…

— Я дам, — просияла Евдокия, захлопывая ловушку. — У меня есть шубка лисья, старая, но теплая. И летник темный, скромный, как раз на твой рост. И плат дам шелковый. Заеду за тобой на рассвете. Не отказывай, прошу.

Она сжала пальцы Марины до боли.

— Одной мне страшно за него молиться, Марина. Сил нет. А вдвоем — голоса звонче, Бог скорее услышит. Мы же обе ему добра хотим.

Она заглянула ей в глаза.

— Ты ведь хочешь, чтобы он вернулся живым?

Вопрос был простым. Но для Марины он прозвучал как выстрел в упор.

Скажешь «нет» — враг. Скажешь «не могу» — ведьма.

— Хочу, — тихо ответила она, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Больше всего на свете хочу.

— Вот и славно.

Евдокия встала, перекрестилась на новую вывеску за окном (словно благословляя бизнес).

— До завтра, сестрица. Жди на рассвете. Сани пришлю.

Она ушла. Тихо, с достоинством, унося с собой запах ладана и воска.

Марина осталась стоять посреди кофейни, опираясь на стойку, чтобы не упасть.

В воздухе пахло дорогим кофе и безысходностью.

— В церковь… — прошептала она.

Она не знала ни одной молитвы на старославянском. Она смутно помнила «Отче наш». Она не знала, когда кланяться, когда креститься, а когда петь. Она была чужеродным элементом, микросхемой в деревянном срубе.

Но отказать было нельзя.

Отказать жене Воеводы в совместной молитве за мужа — значит признать вину.

— Ну что, Ивашка, — Марина повернулась к выглянувшему из-за печи пацану, который слышал весь разговор. — Готовь воду. Много воды. Буду мыться.

— Куда это вы, барыня? — удивился мальчишка.

— В свет выхожу. Завтра у меня премьера. Будем грехи замаливать.

Она горько усмехнулась.

— Новыми грехами.

Утро воскресенья встретило Марину не запахом кофе, а медным гулом.

Колокол ударил над самым ухом, тяжелый, вибрирующий звук поплыл над заснеженными крышами, стряхивая иней с деревьев.

Марина стояла посреди избы, глядя в мутное отражение начищенного медного таза (зеркала у неё не было, только маленькое в пудренице, но там не разглядишь всей катастрофы).

На ней был чужой наряд.

Темно-вишневый летник с длинными, до пола, разрезными рукавами — «накавами», которые нужно было носить аккуратно, чтобы не подмести пол. Поверх — крытая алым сукном душегрея, отороченная куницей.

Одежда Евдокии. Одежда боярыни.

Но главным мучением был платок.

Евдокия прислала белый убрус — длинное полотенце с вышитыми золотом краями. Марина билась с ним уже полчаса. Волосы нужно было спрятать полностью — ни один локон, ни один волосок не должен дразнить прихожан.

— Дуня! — позвала она в отчаянии. — Помоги. Я сейчас удавлюсь этим… шарфом.