Книга Ни днем, ни ночью, страница 8 – Лариса Шубникова

Толпа загомонила: бабы плакали желеючи, иные — посмеивались, поминали Раску добрым словом.

Хельги едва не взвыл! Молча ругал Велеса, Раскиного бога, какой до времени увел ее на мост.

— Не дождалась, не дождалась, — шептал. — Раска, прости меня. Если б вчера пришел, если б вчера.

От автора:

Словене— древнеславянское племя, предки новгородцев. Такое, как — кривичи, древляне, поляне, радимичи. Далее по тексту они будут упоминаться автором.

Хоробрый— Во́дим Хоробрый, историческая личность. В 864 году он был предводителем новгородцев, которые восстали против князя Рюрика.

Варяг— викинг.

Рарог— символ князя Рюрика. На гербе Старой Ладоги — вотчины Рюрика — изображен Рарог, пикирующий сокол, воинская птица древнего бога Семаргла.

Олег— по-варяжски — Хельги.

Навь— мир мертвых. Явь — мир живых, навь — мир мертвых, правь — мир богов.

Ладога— вотчина Рюрика была в Ладоге (совр. Старая Ладога, первая столица Руси), после он пришел княжить в Новгород по знаменитому призыву «Приходите княжить и владеть нами».

Поршни— кожаная обувь наподобие лаптей. Однако были и поршни с невысокими голенищами.

Кожух— меховая одежда.

Резана— деньги. Резали от целой монеты, уменьшная стоимость (вес серебра) — отсюда и резана, отрезана. Ногата, куна — также, деньги. Будут упоминаться автором далее по тексту.

Щепань— лучина.

Татева— от слова — тать — разбойник, грабитель.

Вено— выкуп за невесту, ее приданое.

Паволока— шёлк. Паволокой называли любую дорогую ткань тонкого плетения. Ее же накладывали позже на иконные доски перед росписью.

— Велес Премудрый, схорони, не выдай, — шептала Раска, прижимаясь спиной к заборцу. — Вмиг споймают, запрут.

По темной ночи она поначалу и не разумела с чего так пусто на подворье да гарью несет. Пошла вкруг забора, а там уж и обомлела: половины его как не бывало, скотины нет, а на месте домины — головешки.

— Род-охранитель! — охнула Раска, всплеснула руками и бросилась к крылечному столбушку, какой один лишь и остался стоять, как перст указующий.

Уж там нос к носу столкнулась с Любавой: та — в изодранной рубахе, простоволосая — шарила под приступками. Крепкие прежде доски легко ломались под ее руками, сыпались золой.

— Любава, ты ли? — зашептала Раска, нагибаясь к свекрови. — Любава, что ж стряслось?

— Ты? — прошипела тётка, ожгла недобрым взглядом: в темноте чудно и страшно сверкнули ее глаза. — Вернулась, гадюка, приползла. Лучше б тебя волки загрызли, паскудная. Через тебя я всего лишилась. Что матерь твоя бесстыжая, что ты. Пошла отсель!

— Как сгорели? Кто? Да не молчи ты, проклятая! — Раска крепенько тряхнула свекровь за плечо. — Очнись, безумица!

— Не тронь! — Любава подалась от невестки, руками взмахнула и повалилась на землю, завыла тихонько. — Все через тебя, все. Ты на нас беду накликала, из-за тебя все сродники из дома ушли. Не захотели остаться, позабыли. А ты, змея, все краше и краше! Мужа моего сманивать принялась?

— Ах ты! — Раска в сердцах пнула злоязыкую по ноге. — Через меня, говоришь⁈ Кто за березовицу* взялся? Лакали с дядькой Жданом, ни дня не просыхали! Кому ж охота на такое-то глядеть, в дурном дому деток растить. Сами и разогнали! Признавайся, подлая, ты домину спалила? Где дядька Ждан?

Любава вызверилась:

— Ты мужа моего приворожила! Ты, тварь! Тебя на лавку хотел взять заместо меня! Не бывать тому, слышала, змея⁈ Мой был муж, моим и останется!