Книга Ни днем, ни ночью, страница 5 – Лариса Шубникова

— С рассветом уходи, — Вольша откашлялся. — Смолчу из-за Раски, отцу не расскажу. Она за тебя просила. Жалеет. Но под мечи я родню не подведу. Не уйдешь, дядьям выдам.

— Уйду.

— Иди туда, — Вольше указал рогатиной на дорогу. — Прямо и до развилки. Там обойдешь овраг, через перелесок и по утоптанной дороге. Подождешь обоз. Идут до торга в Изворах, он на Волхове. На ладью просись.

Сказал и ушел, притворив за собой дверцу. Хельги посмотрел ему вослед, насупился, а потом взялся за хлеб и репку, какие в чистой тряпице принесла ему Раска. Ел, не разумея, что и жует, запивал холодным взваром, зло глядел в стену, но уж не рыдал. Знал, куда идти и зачем, принял, что вся живь теперь в его руках. Не боялся, ярился! Вспоминал жуткие морды воев Буеславовой ватаги, злобу в себе взвивал, одного хотел — вырасти и помстить каждому за смерть родни, за матушку и отца, за братиков и сестрицу.

По темени в клетуху влезла Раска с тюком подмышкой:

— Олежка, — поманила тонкой рукой, — ступай. Дядья разошлись. В доме спать повалились, сейчас щепань затеплим. Ты омойся! Мамка говорила, с грязи всякая болячка цепляется.

Раска подала ему бадейку с водой, кинула на плечо тряпицу чистую, сунула тюк.

— Нужник на задках, — махнула рукой в темень. — Не щебуршись, тётька спит сторожко. Дядьку не разбудишь, храпит, как рычит. Я тебе чистое принесла, то дядьки моего Третьяка. У него жёнка померла о прошлой весне, так он с подворья подался, а одежку оставил. Не хватятся.

— Скрала?

— Не твоя забота, — она насупилась. — Скрала, не скрала, а тебе польза. Иди, чего лупишься!

Хельги помнил темную морозную ночь, бадейку, рубаху долгую с чужого плеча, порты теплые, а более всего то, как захолодал от водицы. Бежал в теплую клеть как дурной, все зубами клацал. А как вошел в теплое, так и обомлел! Раска затеплила лучинку, разложила шкуру, расстелила тряпицу и наметала снеди. И рыби, и хлебца темного, и репки пареной. В щербатой плошке — грибки, в мисе — кашарассыпчатая. Зауютила девчонка щелястую клеть, будто согрела.

— Чудной, — захохотала Раска, похвалилась белыми зубами и ямками на щеках. — Ой, не могу, рубаха-то, как бабья. Очелье тебе на лоб, Олежка, и будет деваха.

— Сама ты… — удержался от крепкого словца. — Мне батя по весне опояску хотел вешать. Не скалься.

— Ой, опояску-то я тебе спроворю.

Полезла в угол, достала коробок малый, темный то ли от ягоды, то ли от гриба. Порылась в нем, опасливо оглядываясь, и достала плетеный пояс, да такой, каких Хельги и не видел. Вязан из тонких кожаных лент, да крепенько, нарядно.

— На, — протянула, — дядьке плела, а теперь не отдам. Третьего дня за ухо меня оттаскал, что подала ложку выщербленную. Пёс брехучий!

— На что мне? — удивился тогда Хельги. — Теперь я безродный. И воем не стать, — насупился зло.

— А ты стань, — Раска кулачки сжала. — Вольша говорил, что батька твой сильный был, ты его не позорь.

— С чего тебя тётка лаяла татевой дочкой?

— Злыдня она, языкастая. Мамку мою свел без вено* Нежата Строк. Он, вправду, тать. У него знаешь какая ватага была? Ух! Мы в лесной веси жили. Тятенька учил меня, я теперь нигде не заблужусь, из любого леса дорогу сыщу, — похвалялась девчонка. — А мамка из Суриново, а ее мамка — полонянка царьгор… царьградов… царьгородовская. Ее привезли на ладье и продали в весь моему деду Милонегу. За красу ее взял. А тятька мою мамку тоже за красу свел со двора. Потом его поймали и руки отрубили. Помер. А мамка меня взяла и пришла сюда, к Кожемякам. Родня дальняя. Мы и прижились. А потом тётька Любава на мамку озлилась, а потом мамка захворала и померла.