Книга Ни днем, ни ночью, страница 7 – Лариса Шубникова

Через миг Хельги очнулся, услыхав голос Звяги, помотал головой, что пёс, какой отряхивается от водицы.

— Хельги! Хельги! Ты уснул, никак? — звал дядька.

— Не уснул, — наново оправил опояску и полез за пазуху, где лежал кус белой паволоки* для Раски и золотой. — Развилку-то давно прошли?

— Полоумный, — Звяга хохотнул глумливо. — Уж весь видна. Оно ли? Кожемякино твое?

Хельги тронул коня коленями и послал того рысью, краем глаза подмечая, что десяток его не отстал. Так и вошли в малую, забытую богами, весь.

— Попрятались, — дядька сплюнул зло. — Трусливый народец.

— Поспешай, Звяга, — Хельги уже летел знакомой дорогой к подворью Кожемяк, а подлетев, обомлел: вместо домины — дымящиеся головешки. Огнем смело и дерево посреди двора, какое помнил десяток зим Хельги Тихий, сын Добрыни Шелепа.

— Род могучий, что это? — Хельги вздрогнул от своего же голоса.

Оглянувшись, увидал толпу людишек, что жались возле уцелевшего заборца.

— Здравы будьте, — крикнул. — Кожемяки тут есть? Выходи. С миром мы.

Никто не ответил, но Хельги услыхал шепотки — поначалу тихие, потом громче да с опаской.

— Языки отсохли? — Ярун, ближник Хельги, двинулся к толпе.

— Погорели Кожемяки, — вперед вышел крепкий мужик. — Всю ночь полыхало. Видать, упились на радостях да щепань не потушили. Иль искра от очага прилетела. В дому-то токмо Ждан с женой остались, да сынова вдовица.

— Раска жива? — Хельги спешился и пошел к смелому. — Что молчишь? Была тут она?

Мужик заозирался, попятился. А Хельги приметил, что глядел он на молодуху, какая стояла поодаль, придерживая рукой тяжкое непраздное чрево.

— Раска где? — Хельги пошел к бабе.

— Сгорела, — прошептала молодуха, затряслась, заплакала.

— Врешь, — Хельги сжал кулаки, не желая верить в такое. — Как звать тебя?

— Волица я, жена рыбаря. Сгорела подруженька моя, — баба утерла мокрые щеки рукавом. — А ты кто ей будешь-то?

Хельги уже не слыхал, стоял, будтоокаменевший. Время спустя, тяжко провел пятерней по лицу, будто хотел смахнуть страшную весть.

— Идем, Тихий, — Звяга тронул за плечо. — Тут уж ничего не вернешь. Костерок сложим, пусть в нави ей теплее станет.

— Да кто ты? — молодуха шагнула ближе.

— Никто, — Хельги зубы сжал. — Говоришь, ночью полыхнуло?

— Как стемнело, так и занялось. Видать, спали крепко, задохнулись. Мясом несло на всю весь, — всхлипнула. — Все сгорели. Видала на головнях Раскино очелье. Ее это, Вольша дарил. Как надела на свадь, так и не снимала.

— Мужатая была, значит, — Звяга покивал.

— Ага, — молодуха утерла распухший нос. — Пожили-то вместе всего десяток дён, а потом Вольша помер. Грудница его взяла. Раска ругалась ругательски, уйти с подворья хотела, а дядька не пустил, запер. Жили-то хорошо из-за нее, из-за Раски. Плела пояса, кошели из кожи шила, изукрашивала. Их завсегда торговали, с других весей к ней ехали. Кому очелье к свади, кому опосяку, кому наручи. А Кожемяки завсегда жадные были, не тем будь помянуты в такой-то день. Ты за опояской к ней? Или за иным чем? — ответа она не получила.

— Скучно будет без Раски-то, — подал голос косматый мужик. — У нее что ни день, то потеха. То с рыбарями сцепится, то с бабами закусится. Манкая, пригожая. В пору вошла, так от женихов отбоя не было, все вено сулили, а она нос воротила. Вольшу жалела крепко, да и не было тут жениха под стать. Тесно ей было в веси-то, бедовая девка, шальная. Домовитая, своего не упускала. Татева дочка, истинно.