Книга Ни днем, ни ночью, страница 24 – Лариса Шубникова

— Что, ясноглазая, встал я тебе поперек горла? Докучаю?

— Не так, Хельги, — Раскапокачала головой: звякнули переливчато кольца в косах. — Не знаю, чего попросишь в ответ.

— Ничего.

— Разве так бывает? — она удивилась, заморгала. — Сколь живу на свете, ничего даром не получала. Ты уж сразу обскажи, что тебе надо? Давеча у реки смотрел-любовался, так я упреждаю, рук ко мне не тяни. Челядинкой твоей тоже не стану, дома хватило. И стирала, и снеди варила, и подносила-подавала. Возьми деньгой, Хельги. Да и мне так спокойнее, разочтусь загодя.

Тихий промолчал, разумев многое: живь Раскина неотрадная. При злой тётке, при болезном муже жила без опоры, с того норовом окрепла, но и жадностью обросла. Вспомнил наново девчонку-Раску и то, как прятала свои пожитки в грязном коробе в углу тесной клетухи, как воровала для него резаны.

— Ладно, — кивнул, порешив не тревожить ясноглазую. — Но деньгу с тебя не возьму. В твоей веси слыхал, что обручи*делаешь. Вот для меня сотвори, и мы в расчете. Уговор?

— Кожи с тебя, — Раска вмиг подобралась, высверкнула очами. — Работа моя недешевая, всяко больше стоит, чем на ладье пройтись.

— Пройтись, значит? — Хельги ехидно ухмыльнулся. — Раска, я вот гляжу на Рыжего, а тот с тебя глаз не сводит. Сей миг оставлю одну, так он своего не упустит. Как теперь мыслишь, сколь стоит моя забота?

— А ведь упреждала меня свекровь, чтоб никому не верила, — глаза ее сузились недобро. — Но и наказала никого не бояться. Давай, Тихий, рушь свой зарок. Ждешь, что просить тебя стану? Тому не бывать. Знаю я ваше племя, чуть слабину дашь, загрызете. Чего уставился? Зови Рыжего, отдавай меня ему.

Хельги прищурился зло, примечая, как Раска тихо тянет ножик из сапога:

— И на что надеешься, сердитая? Он вой матерый, переломит тебя, как прутик.

— Ни на кого не надеюсь, Хельги. Одна я на этом свете, сама за себя стоять буду.

Тихий вызверился, кулаки сжал, но дурного слова не обронил, наново вспомнил, что Раска ругается со страха, а не по злобе. Глядел на ясноглазую, искал на милом личике тревогу да не нашел.

— Татева дочка, — высказал да улыбнулся широко. — Так-то глянуть, ты из сшибки первой выйдешь. Ты только брови насупь пострашнее, глаза скоси и ножиком своим маши что есть мочи, Рыжий от страха сомлеет, точно говорю.

— Ой, брехун, — она подбоченилась, брови изогнула высоко. — Эдак я сомлею твои речи слушать.Хельги, ты вправду десятник? Так-то глянуть, потешник. Может, соврал мне, что вой? Может, на Новоградском торгу народ веселишь?

— А и от тебя правды не дождешься. Что в суме прячешь, признавайся? Голубишь ее, как дитя кровное. Ты дом спалила? Кубышку у родни скрала? Ох, ты! Глаза-то искры мечут. Раска, взор потуши, инако полыхнем, — Тихий захохотал.

— Вон как, — она вскочила, уперла руки в бока. — Чего ж взялся меня везти? Убивицу укрываешь? Воровку бережешь? Давай, кричи громче! Еще не все про суму слыхали!

Хельги хотел дальше лаяться, да в охотку, да с весельем, но умолк. Уж очень хороша была Раска: взор огнем пылал, грудь высокая натянула рубаху белую.

— Про убивицу я и слова не кинул, — улыбку с лица смахнул. — Раска, сотворила чего? Сядь, не мельтеши. Сказал, не выдам. Обсказывай все без утайки. От Извор и в Новоград ладьи ходят, узнают тебя, так надо уготовиться. Сядь, сказал.