Книга Хозяйка старой пасеки 4, страница 72 – Наталья Шнейдер

— Помню, — кивнул он. — Ничего мудреного в исповеди нет. Господь и так все ведает, но облечь в слова то, что на сердце лежит, — будто со свечой в темный чулан войти. Исповедь не Всевышнему нужна, а чтобы самой о себе правду понять. В том и смирение, в том и утешение.

Он начал молитву.Я склонила голову, собираясь с мыслями. Голос священника звучал ровно, привычно — должно быть, эти слова он произносил сотни раз. Но сейчас они обволакивали меня, как теплое одеяло, и напряжение в плечах потихоньку отпускало.

— Грешна, батюшка. Гневлива не в меру.

Слова, поначалу застревавшие в горле, вдруг прорвались потоком, словно плотину пробило. Я рассказывала, как потемнело в глазах, когда я увидела Матрену, которую волокли за волосы. Как руки сами, не спрашивая разума, схватили полено — тяжелое, шершавое. Как хотелось не остановить, не припугнуть, а ударить — всерьез, наотмашь, чтобы хрустнуло.

Признаваться в этом было страшно и стыдно — не в самом гневе, а в том, как легко слетела с меня цивилизованная шелуха. Я каялась в грязной, площадной брани, которая срывалась с языка так естественно, будто я всю жизнь провела не в учительской, а на каторге. Рассказала и про Заборовского — как сжимала в руках палку, мечтая отходить «жениха» так, чтобы он забыл дорогу к моему дому.

Я говорила, и мне казалось, что я становлюсь меньше ростом, съеживаюсь под тяжестью собственных слов. Меня пугала эта ярость — черная, горячая, чужая. Или уже своя?

Отец Василий слушал молча, не перебивая и не ахая. Только перебирал пальцами край епитрахили — неторопливо, размеренно.

— Гнев — огонь, — наконец произнес он тихо, когда я выдохлась. — Он может согреть дом, а может сжечь его дотла. Твой гнев, дочь моя, был щитом для слабых. Ты защищала ту, кого некому было защитить, и себя, когда на твою честь посягали. В этом нет греха. Грех — в желании уничтожить, в той сладости, которую мы испытываем, когда даем волю ненависти. Ты испугалась сама себя?

— Испугалась, — шепнула я.

— Это хорошо. Значит, душа твоя жива и совесть не спит. Бойся того дня, когда перестанешь пугаться.

— Что еще?

— Осуждала. Ближних. Дальних. Всех подряд. Думала, что я умнее и лучше их.

— Это грех распространенный. Еще?

Я замялась. Перед глазами встало лицо Кирилла. Его руки — сильные, теплые, надежные. То, как он смотрел на меня. Как заслонял собой от всего мира. И те ночи, когда мы забыли о правилах.

Грешна ли я? Если бог есть любовь, почему любить мужчину — грех?

— Блуд, отче.

Пламя свечи дрогнуло, бросив тень на лицо священника.

— С исправником, — не спросил, констатировалон.

Я подняла взгляд.

— Это неважно. Мы говорим о моих грехах, а не о чужих.

Отец Василий покачал головой.

— И раскаяния в твоем голосе я что-то не слышу.

— Нет, — честно ответила я. — Не могу заставить себя.

Он вздохнул. Не осуждающе — скорее устало, как человек, который слышал подобное не раз.

— Честность — тоже добродетель, — сказал он. — Хуже было бы, если бы ты солгала здесь, передо мной и перед Ним.

Он помолчал, глядя на огонек свечи.

— Трудно каяться в том, что приносит сердцу утешение, я понимаю. Особенно когда душа изранена. Но церковь, дочь моя, называет это грехом не из вредности. А потому, что страсть без закона — как лесной пожар. Пройдет и оставит одни головешки.