Книга Хозяйка старой пасеки 4, страница 71 – Наталья Шнейдер

Любовь любовью, но Стеша явно не о ней думает. Парень неглупый, работящий, незлой — по крайней мере, я ни разу не видела, чтобы он «учил» остальных тумаками, — глядишь, и жену обижать не станет. Для крестьянской девчонки такая партия — большая удача.

— А родители его что говорят? — уточнила я.

— Ежели правда, что он мне рассказывает, так мать сперва нос воротила, дескать, рябая, да и приданого не особо. А потом как узнала, что я при барышне да вы меня грамоте учите, решила, что и их семье с этого толк будет.

Я кивнула.

— Вот и выходит, барышня… — Она вскинула на меня умоляющий взгляд. — Уеду — решат, что вы на меня осерчали и от себя отослали. Глядишь, и сговорят его с кем-то из своей деревни.

— Поняла тебя, — медленно проговорила я.

Пожалуй, так оно и к лучшему — отправлю всех, кто знает порядки в доме, придется учить новых девчонок мыть руки и не тащить в кухню навоз из курятника на лаптях.

— Оставайся.

— Спасибо, барышня. Век за вас Господа молить буду.

— И пошли сейчас кого-нибудь из мальчишек за старостой Воробьева. Матрене помощницы все же понадобятся, пусть староста и пришлет кого-нибудь послушного да усердного.

Стеша, еще раз поклонившись, ушла.

Следующие пара часов пролетели незаметно за привычными хлопотами. Потом Нелидов принес подготовленные черновикидоговора о товариществе «Липки-Белозерское». Особенно мне понравились оговорки о питании и содержании моих работников и ответственность за сохранение секрета — «особого способа приготовления сгущенной сыворотки».

— Не договор, а песня, — сказала я, возвращая управляющему бумаги. — Мне вас сам бог послал, Сергей Семенович.

— Взаимно, Глафира Андреевна, — поклонился он.

Со двора донесся лай Полкана — не злой, а обозначающий чужого. Я выглянула. Новый староста Воробьева кланялся отцу Василию.

Я велела Нелидову проинструктировать старосту насчет работниц, а сама отправилась встречать батюшку.

От чая священник не отказался. Когда кружки опустели, сказал:

— Давненько я вас, барышни, на исповеди не видел. И вас, Варвара Николаевна, ваш духовник за такое пренебрежение вряд ли похвалит, а вам, Глафира Андреевна, я сам выскажу: негоже, барышня, за земными заботами о душе забывать.

Я смутилась, не зная, что ответить.

— Так и ступай, Глашенька, исповедуйся, — встряла Марья Алексеевна. — Раз уж батюшка время нашел и сам приехал. Грехи-то не ждут, пока мы к исповеди подготовимся. А там и мы с графинюшкой исповедуемся, если отец Василий согласится и меня, старую греховодницу, выслушать.

Я уставилась на нее, от возмущения позабыв все слова. Вот спасибо, удружила! Наконец я выдавила:

— Я не готова.

Священник улыбнулся в бороду.

— Исповедь не экзамен, чтобы к ней готовиться.

— Что ж, пройдемте в кабинет, там нам не помешают, — сдалась я.

Пока отец Василий устанавливал на моем рабочем столе извлеченный из сумки маленький складной аналой, я не знала, куда деть руки и глаза. Косой луч предвечернего солнца падал на потертую кожу Священного Писания, высвечивая золотое тиснение на корешке. Запахло ладаном и воском: священник зажег свечу, и пламя затрепетало от сквозняка из приоткрытого окна.

Во рту пересохло.

— Чего боишься, чадо? — мягко поинтересовался священник. — Не укусит тебя святое пламя.

— Я все забыла, отче. После… смерти тетушки, вы помните.