Книга Хозяйка старой пасеки 4, страница 67 – Наталья Шнейдер

— Воспоминания — нет. Иногда бывают сны, будто из ее прошлого. Но сны на то и сны — поди разбери, где реальность, а где выдумка. — Она покосилась на меня. — А что?

Я сглотнула.

— Мне кажется, я схожу с ума.

Настя ничего не сказала. Только чуть придержала лошадь, давая мне время.

— Флэшбеки, — выдавила я. — Яркие. Реальные. Как будто это моя собственная память. Мои собственные боль и страх. Иногда я не могу понять, где заканчивается она и начинаюсь я.

Настя долго молчала. Я ждала, пытаясь унять бьющееся в висках сердце.

— Ты помнишь, отчего умерла? — наконец спросила она. — Там, в прошлой жизни?

— Угорела. Пожар в доме.

— А здешняя Глаша?

— Похоже, тоже. Угарный газ от печки.

Настя кивнула, будто что-то для себя подтвердив.

— Я умерла от менингита. Долго болела. Недели. — Она помолчала. — А прежняя Настя — от нервной горячки. Думаю, какое-то ОРВИ с тяжелыми осложнениями. Тоже небыстро.

Она замолчала, внимательно глядя на дорогу. Я ждала.

— Память — это изменения в структуре нейронных связей, — задумчиво произнесла она. — По крайней мере, так считается. Я думаю… если смерть была медленной, мозг успевает… — Она поискала слово. — … угаснуть. Связи разрушаются. А если быстрой…

Я похолодела.

— Они остаются?

— Возможно. У тебя — у прежней Глаши — они просто не успели разрушиться. — Она пожала плечами. — Это только теория. Я не нейробиолог.

— Значит, это могут быть реальные воспоминания? Не бред?

Настя повернулась ко мне.

— Может, да. А может, и нет. Не думаю, что даже в нашем мире найдется психиатр, который способен на это ответить. А в этом… — Она улыбнулась углом рта и снова отвернулась к дороге. — Тебя ведь признали вменяемой и дееспособной?

Я кивнула.

— Признали. Но я боюсь. Боюсь, что схожу с ума. И одновременно — что воспоминания могут оказаться не бредом, а правдой.

— Настолько все плохо?

— Этой девочке здорово досталось. Наверное, кто-то скажет, что телесно она осталась цела. Ее не били, не ранили, однако… Да. Все плохо. Но с этим я справлюсь. Напомню себе, что это не моя боль и не моя травма.

Я помолчала. Спрашивать было страшно — и я наконец поняла, почему наши предкидали медведю прозвище, опасаясь называть его настоящее имя. Слова обретали власть над миром, и пока не заданный вопрос, после того как прозвучит, мог сформировать новую, ужасную реальность.

— Что, если она не ушла до конца? И двум личностям окажется тесно в одном теле?

— Что, если моя нянька права и на самом деле и в тебе, и во мне не две личности, а одна? Только выучившая своего рода кармический урок? — задумчиво произнесла Настя. — Я не знаю, Глаша. Я привыкла, что у всего есть материальная основа. Клетки, гормоны, нейромедиаторы… Но какая материальная основа может быть у переселения душ? — Она горько усмехнулась. — В нашем случае пытаться объяснить что-то законами физики… нейробиологии… все равно что измерять температуру линейкой.

— Но ведь именно так ее и измеряют, — не удержалась от уточнения я. — Линейкой — длину ртутного или спиртового столбика, только градация не в сантиметрах.

Она хихикнула.

— Вот видишь? Ты — это по-прежнему ты. Учительница с профессиональной дотошностью. Эта девочка… ее память, ее боль — это просто багаж. Тяжелый, неудобный чемодан без ручки, который нам достался в наследство. Но несешь его ты. И решаешь, куда идти, тоже ты.