Книга Оборванная связь, страница 99 – Рина Рофи

— Но что было платой, Владыки? Что можно было дать такой сущности, как Мал'кор, в обмен на услугу по сокрытию? Не золото. Не души. — Я посмотрел прямо на Люцифера. — Платой была сама скорбь. Её чистейшая, самая концентрированная форма. Боль от утраты нерождённого наследника. Будущего князя. Сына Белета и Марии.

В зале воцарилась мертвенная тишина. Даже самые циничные из архидемонов замерли. Посягнуть на потомство, на продолжение крови и власти — это было табу. Священное и неписанное. А отдать боль этой утраты на потрошение внешней сущности…

— Артамаэль, — мой голос прозвучал как приговор, — не просто обманул сына. Он продал. Продал горе собственного сына и его жены по потере их ребёнка. Он отдал на растерзание Плетальщику самое святое, что есть у демона, кроме самой Истинной Пары, — боль за несостоявшегося наследника. Он сделал эту боль валютой. И за эту валюту купил иллюзию их смерти.

Я вывел последнее изображение — обгоревший лоскут с вензелем «М».

— Смерть была инсценирована. Связь — заблокирована. Двое, потерявшие дитя, были разлучены на два века, чтобы носить в себе проданную, изуродованную чужой магией боль.

Теперь в тишине зала стоял уже не ропот, а гулнарастающего отвращения и гнева. Это выходило за все рамки. Это было осквернением всего.

— Артамаэль совершил преступление не только против семьи. Он совершил ересь. Он торговал тем, что не имел права трогать. Он впустил древнее зло в самую сокровенную рану двух душ, связанных узами Вселенной.

Я обвёл взглядом зал, встречая ледяные, но теперь уже понимающие взгляды.

— Князь Белиал требует справедливости. По нашим законам. Он требует права стать палачом тому, кто продал боль его нерождённого сына. Кто превратил его горе в товар. Кто осквернил память его крови и его будущего.

Я выпрямился, глядя прямо на Люцифера.

— Он требует у Совета утвердить это его право. Не как месть сына. Как акт очищения. Как возвращение долга тому, кто так и не родился. И как защиту — для той, чьё горе было продано вместе с его.

Люцифер медленно поднял голову. В его бездонных глазах отражались сиреневые вспышки доказательств.

— Совет признаёт доказательства, — произнёс он, и его голос был холоден и неумолим, как судьба. — Преступление князя Артамаэля есть высшая форма кощунства. Право князя Белиала на исполнение приговора… утверждается.

Я поклонился, низко и глубоко. Дело было сделано. Теперь справедливость — холодная, адская, неумолимая — должна была свершиться. И брату предстояло нести её тяжесть на своих плечах.

Слово Люцифера повисло в воздухе, кристаллизуясь в приказ. «Утверждается». Оно отозвалось ледяным эхом по каменным сводам, и в этом эхе уже слышался скрежет цепей и шипение раскалённого металла.

Люцифер не просто произнёс его. Он встал.

Это было редко. Он редко покидал свой трон из спрессованной тьмы. Его фигура, исполненная падшей грации, выпрямилась во весь рост, и крылья из живой тени расправились, на мгновение поглотив свет синих огней. Весь Зал, все Владыки, казалось, втянули головы в плечи, ощутив на себе всю тяжесть его внимания.

Он не повысил голос. Он и не нуждался в этом. Его воля, холодная и абсолютная, пронеслась по скрытым магическим каналам замка, по нервам стражей, по самой сути реальности в этих стенах.

— Карателям. К оружию. — Его голос прозвучал не в зале, а везде сразу, в сознании каждого, кто носил печать личной гвардии Падшего.