Книга Тень и пламя, страница 98 – Рина Рофи

Я откинулась на подушку, закрыв глаза, пытаясь осмыслить это. Враги, связанные не только ненавистью, но и общим страданием. Это было хуже, чем любая война. На войне можно ненавидеть. А здесь... здесь всё было перепутано. Его боль отзывалась во мне, а моя — терзала его. Где тут место злости? Где тут место сопротивлению?

Я открыла глаза и снова посмотрела на него. Его лицо было по-прежнему напряжённым, но теперь я видела в нём не только волка-альфу, но и... человека. Запутавшегося. Страдающего. Такого же заложника этой ситуации, как и я.

— Что же нам теперь делать? — тихо спросила я, и на этот раз в моём голосе не было вызова. Был лишь вопрос, обращённый к нему, к себе, к самой судьбе.

— Ждать, — его голос прозвучал низко, без прежней ярости, но с неумолимой, хищной уверенностью. — Ждать, когда ты, наконец, поставишь свои мозги на место и перестанешь бороться с тем, что уже неизбежно.

Он наклонился чуть ближе, и его взгляд стал пристальным, почти гипнотизирующим.

— И завершить ритуал, колючка. Потому что другого выхода нет. Ты можешь неделю проваляться здесь, можешь месяц изводить себя и меня этой болью. Но в конце этого пути нас всё равно ждёт одно и то же. Ты знаешь это. Так же, как и я.

Его слова не звучали как угроза. Это была простая, безжалостная констатация факта, которую мы оба чувствовали на уровне инстинктов. Эта связь не исчезнет. Боль не утихнет сама по себе. Незавершённый ритуал будет разъедать нас изнутри, пока один из нас не сломается.

— Я не буду заставлять тебя, — добавил он тише, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на старую, ещё не забытую боль от моих слёз в душевой. — Я буду здесь. Рядом. Напоминая тебе о том, что единственное лекарство —это я.

— Чёрт, Рэй, — выдохнула я, закрывая глаза, — ты невыносим.

Но в этот раз в моих словах не было прежней ярости. Была усталая, почти обречённая констатация факта. Он был невыносим. Своей упрямой уверенностью. Своим хищным, безжалостным терпением. Своей готовностью ждать, зная, что время работает на него.

— Знаю, — он не стал спорить. В его голосе даже прозвучала тень чего-то, что можно было принять за усмешку. — Но ты ведь уже начинаешь привыкать.

Это было самое ужасное. Что я и вправду начинала. К его запаху. К его присутствию. К этой боли, которая стала привычным, тлеющим фоном. И к той странной, извращённой заботе, что сквозила в его упрямом отказе решить проблему самым простым для него способом — силой. Я отвернулась к стене, но его образ, его слова, его боль — всё это оставалось со мной. Он был невыносим. Но он был прав. И это делало его присутствие в моей жизни не просто невыносимым, а неотвратимым. Как сама луна на ночном небе.

И тут я почувствовала, как его губы коснулись моего загривка. Там, где пылала метка.

Это не был поцелуй страсти или собственности. Это было нечто другое. Нежное, почти что... просящее. Тёплое, влажное прикосновение его губ к воспалённой коже стало странным противоядием. Острый, режущий жар будто бы на мгновение отступил, сменившись глубокой, пульсирующей волной тепла, которая разлилась от самого места укуса по всему телу, смывая часть напряжения и боли.

Я замерла, не в силах пошевелиться, не в силах даже дышать. Этот жест был настолько неожиданным, настолько противоречащим всему, что было между нами, что все мои защитные стены дали трещину. Он не сказал ни слова. Просто прикоснулся губами к моей ране, к нашему общему проклятию и нашей общей связи, и в этом молчаливом жесте было больше понимания и сложности, чем во всех наших предыдущих схватках, вместе взятых. И я, к своему ужасу, почувствовала, как моё тело, предательское и благодарное, ответило на это прикосновение глухим, сдавленным вздохом облегчения.