Книга Тень и пламя, страница 97 – Рина Рофи

Он сел рядом на стул, который с тихим скрипом поддался его весу. Я притворялась спящей, но сквозь прищуренные ресницы видела его — склонившегося над кушеткой, с лицом, на котором привычная маска надменности треснула, обнажив тревогу. Его взгляд скользил по моему бледному лицу, по влажным от пота волосам на лбу, задерживался на повязке на моей шее. Он не говорил ничего. Просто сидел, его огромная фигура казалась внезапно сломленной. Пальцы сжимались и разжимались на коленях, будто он не знал, куда деть свою силу, своё отчаяние.Он смотрел на меня так, словно впервые видел хрупкое существо, кому боль причинил и которую теперь не мог исцелить привычным для себя способом — грубой силой.

В тишине медпункта, нарушаемой лишь мерным тиканьем часов, его молчаливое дежурство было красноречивее любых слов. Это была не победа и не поражение. Это была новая, незнакомая территория в нашей войне, где противники вдруг обнаружили, что ранят друг друга гораздо глубже, чем предполагали.

Я открыла глаза. Взгляд сразу же нашёл его, сидящего рядом. В глазах стояла тягучая, слабая ярость.

— Ну что, — сказал он. — Довольна, не сломленная волчица?

Тревога на его лице сменилась привычной напряжённой сдержанностью, но в глубине глаз что-то беспокойное ещё шевелилось.

— Это вообще-тотымне метку поставил, — сказала я, с трудом приподнимаясь на локте. Каждое движение отзывалось тупой болью в шее, но мазь делала своё дело — адский жар утих. — Всё из-за тебя. Всё.

Он не стал отрицать. Не стал оправдываться. Просто смотрел, и его молчание было красноречивее любых слов.

— И что теперь? — спросила я, и в голосе прозвучала не злость, а усталая, беспомощная растерянность. — Будешь сидеть тут и смотреть, как я медленно сгораю из-за твоего «незавершённого ритуала»?

Он медленно выдохнул.

— Я не знаю, что делать, Лиля, — его признание прозвучало тихо и оголённо. — Никто никогда не... не останавливался на полпути.

— Поздравляю, мы первопроходцы, — я с горькой усмешкой откинулась на подушку. — Изобретатели новых, изощрённых видов пыток.

— Лиль, — его голос прозвучал тихо, но с такой интенсивностью, что все мои саркастичные замечания застряли в горле. Он смотрел на меня, и в его зелёных глазах не было ни капли насмешки или защиты. Была лишь голая, неприкрытая боль. — Мне сейчас не смешно.

Он сделал паузу, словно подбирая слова, давящиеся комом.

— Я чувствую свою боль. Но она — ничто по сравнению с тем, как я чувствуютвоюболь.

Эти слова повисли в воздухе, сметая всё — нашу вражду, гнев, упрямство. Он не просто видел мои страдания. Ончувствовалих. Через эту проклятую связь, через эту метку, что жгла нас обоих. Его собственная боль от незавершённости ритуала была лишь слабым эхом той агонии, что прожигала меня изнутри. Я замерла, не в силах вымолвить ни слова. Вся моя защита, всё моё сопротивлениерухнуло перед этим простым, ужасающим признанием. Он не просто причинил мне боль. Он был вынужден делить её со мной. И в этот момент он страдал, возможно, даже сильнее, потому что был причиной.

— Я... я не знала, — прошептала я, и эти два слова были самым честным, что я произнесла за всё время. Они сорвались с губ сами, без мысли, без защиты.

Я не знала, что он чувствует это так остро. Думала, эта связь — лишь инструмент давления, одностороннее оружие в его руках. А оказалось... оказалось, что это обоюдоострый меч. Что, причиняя мне боль, он обрекал на страдания и себя.