Книга Тень и пламя, страница 33 – Рина Рофи

— Лиля, — снова прошептал он, и в этом слове была вся вселенная — мольба, предупреждение и обещание.

Я не могла ответить. Я могла только дышать, коротко и прерывисто, чувствуя, как мое тело предает все мои принципы, отвечая на его близость дрожью, которую было не скрыть. Мои пальцы непроизвольно вцепились в складки его мокрой футболки, не отталкивая, а скорее ища опоры в этом головокружительном падении. И тогда он нежно, будто пробуя на вкус, коснулся своими губами моих.

Это не был стремительный захват, не было в нем ни грубой силы, ни торжествующей наглости. Это было прикосновение, полное вопроса и бесконечноготерпения. Мягкое, теплое, чуть влажное от недавнего душа. Оно парализовало меня сильнее любого рыка или угрозы.

Мои веки сами собой сомкнулись. В ушах зазвенела тишина, сквозь которую пробивался лишь бешеный стук нашего с ним сердца — они бились в унисон, сметая все преграды. Его рука на моей талии не сжималась, а просто лежала, утверждая свое право быть там. Его запах, его тепло, его губы... все это слилось в одно ослепляющее, оглушающее чувство. Он не углублял поцелуй. Он просто держал свои губы на моих, давая мне привыкнуть, давая прочувствовать каждую секунду этого момента. И в этой нежности была такая разрушительная сила, что все мои стены, все клятвы и амулеты обратились в пыль. Это был не просто зов луны. Это было нечто большее. Нечто, против чего у меня не было защиты.

Языком он мягко, но настойчиво коснулся линии моих губ, прося разрешения. И я, не в силах мыслить, дала его, позволив губам разомкнуться.

И он углубил поцелуй.

Не было лишних движений, никакой суеты или жадности. Только поцелуй. Глубокий, медленный, невероятно сосредоточенный. Его язык скользнул внутрь, и мир взорвался в миллиард осколков. Я перестала дышать. Перестала думать. Существовало только это — его вкус, плавное, гипнотическое движение, растворяющее во мне всякое сопротивление.

Мои пальцы, все еще вцепившиеся в его футболку, разжались и поползли вверх, сами собой обвивая его шею. Я прижалась к нему всем телом, отвечая на его медленный, исследующий ритм своим собственным. В этом не было ничего от той войны, что мы вели. Полной. Он стонал тихо, прямо мне в губы, и этот звук вибрировал во мне самой, зажигая ответный огонь. Его рука сжала мою талию сильнее, прижимая так близко, что я чувствовала каждую линию его тела.

Когда поцелуй закончился, мы стояли, прижавшись лбами, тяжело дыша. Его глаза, все еще темные от желания, смотрели на меня без тени насмешки. Только вопрос. И понимание. Ничего не нужно было говорить. Все было сказано. Стены рухнули.

И тут из-за поворота вышли братья.

Они замерли, увидев нас. Картина была более чем красноречивой: я, прижатая к Рею, с запрокинутой головой, с распухшими от поцелуя губами, с моими руками на его шее, с глазами, полными смятения. И он, с мокрыми волосами, с рукой на моей талии, с взглядом, в котором ярость только чтосменилась настороженным вызовом.

Тишина, повисшая в коридоре, была гуще бетона и звонче любого крика.

Первым пришел в себя Марк. Его лицо исказилось от неподдельной ярости. Он сделал шаг вперед, и в воздухе запахло грозой.

— Ты... — его голос был низким, опасным рычанием. — Убери свои лапы от моей сестры. Сейчас же.

Макар не двигался. Его аналитический взгляд скользнул с моего растерянного лица на Рея, затем на руку брата, сжимающуюся в кулак. Он был тихим, но его молчание было страшнее крика Марка.