Книга Тень и пламя, страница 219 – Рина Рофи

— Кобель! — выдохнула я, вся дрожа от ярости, чувствуя, как учебник отскакивает от его черепа.

Удар учебника оглушил его на секунду. Он отшатнулся, потирая висок, и когда его взгляд снова сфокусировался на мне, в нем не было ни шока, ни тем более одобрения. Там бушевал огонь. Первобытная, слепая ярость хищника, которого не просто ударили, но и публично унизили. Его женщина (его, по его дикому, волчьему праву) не просто сопротивлялась. Она нанесла удар. И теперь в его крови запел древний инстинкт — не просто наказать, а догнать. Загнать. Показать, кто здесь главный.

В его глазах вспыхнул дикий, опасный азарт охоты. Вся аудитория, преподаватель, правила — все это перестало существовать. Была только я — его добыча, осмелившаяся огрызнуться, и он — хищник, который сейчас восстановит свой порядок. Он даже не потер больше ушибленное место. Он просто издал низкий, рычащий звук, и все его тело напряглось, готовое к броску. Слов не было. Они были не нужны. Его ярость и его намерения витали в воздухе, густые и неоспоримые.

Он схватил меня за руку выше локтя, его пальцы впились в плоть с такой силой, что боль пронзила всю руку. Я попыталась вырваться, упереться, но он был сильнее, неумолимее. Он просто потащил меня, кактрофей, к выходу из аудитории.

Народ расступился перед ним молчаливым, испуганным коридором. Даже Леонид Евгеньевич, обычно невозмутимый, застыл с открытым ртом, не в силах найти слов. Он не останавливался. Он тащил меня по коридорам, пока мы не оказались в глухом, заброшенном крыле, где не было ни души. Там он с силой развернул меня и придал к холодной каменной стене, всем своим телом прижимая меня к ней, лишая возможности двинуться.

Его дыхание было горячим и прерывистым у моего уха.

— Повтори, — его голос был низким, хриплым от сдерживаемой ярости. — Кто я?

Вопрос был не про имя. Он требовал признания его статуса, его власти надо мной. Он всем своим существом давил на меня, пытаясь сломить не только тело, но и волю.

Я вскинула подбородок, упираясь затылком в холодную стену. Страх был, да, но он тонул в море ярости и гордости.

— Неандерталец, — выдохнула я ему в лицо. — Кобель. Идиот. Напыщенный индюк... — я сделала короткую паузу, глядя в его горящие глаза. — Дальше продолжать?

Каждое слово было плевком в его самолюбие, вызовом, брошенным прямо в пасть зверю. Я знала, что это опасно, что он мог в любой момент сорваться, но сдаться сейчас — значило проиграть все. Навсегда. Я видела, как дернулась мышца на его скуле, как сузились зрачки, но вместо того чтобы зарычать или ударить, он прижался еще сильнее и его губы исказились в жестокой усмешке.

— Продолжай, колючка, — прошипел он. — Выкладывай все, что у тебя накопилось. Потому что когда ты закончишь... — он провел пальцем по моей щеке, и его прикосновение было обжигающим, — ...начну я. И мы посмотрим, чьи слова окажутся весомее.

— Ненавижу тебя! — вырвалось у меня хриплым, сорванным шепотом, когда он наконец отпустил мои губы.

Это были не просто слова. Это была квинтэссенция всей боли, унижения и ярости, что копились эти дни. Все его приказы, его собственнический взгляд, его попытки сломать меня и подчинить своей воле — все вылилось в этом хриплом, отчаянном признании.

Я сказала это, глядя прямо в его глаза, в этот багровый огонь, что пытался меня поглотить. Ненависть была моим последним щитом. Моим единственным оружием против его всепоглощающей силы. И я вложила в это слово всю свою душу.